У истока дней - Иван Алексеевич Бунин

– Немного, – небрежно ответил Капитон Николаевич, – десятин восемьдесят.

– Однако! – изумился дьякон.

– Что ж ему! – вмешался Уля. – Живет… паном!

Капитон Николаевич скромно стал рассматривать папиросу и сильно затягиваться.

– А вот в бытность мою на Кавказе, – начал вдруг Нил Лукьянович, – я в декабре еще цветочки рвал.

Дьякон и тут нашелся.

– Да, – сказал он, – в южных странах совсем не то.

– В Севастополе, – подхватил весело Уля, – небось теперь еще пыль в городе.

При воспоминании о Кавказе Нил Лукьянович, по обыкновению, захотел рассказать что-нибудь про графа Муравьева и только обдумывал, как бы получше свесть разговор на него, а потом уже перейти к анекдотам из жизни разных главнокомандующих – эти анекдоты он ужасно любил. Он столько знал их и читал, что почти разучился иначе начинать свою речь, как не «в бытность свою» и т. д.

Дькон тоже горел нетерпением рассказать что-нибудь, но решительно не мог ничего придумать.

– А вот со мной раз, – начал он нерешительно, – был случай такого рода…

– Постой! – закричал Уля. – Ведь я стихи Яков Савелича привез.

– Про что стихи? – в один голос спросили и дьякон и улан.

– А вот слушайте. Слышали, что недавно у Николая Ивановича мужики ветчину украли? Ну, так стихи называются «Ветчинный допрос». Урядник «хорошо» допрашивал, – пояснил он.

Все приготовились слушать, заранее улыбаясь. Уля вынул несколько исписанных листков из кармана и подал знак к молчанию.

– «Ветчинный допрос», – начал он громко.

Все опять улыбнулись.

Власти все давно уж в сборе, —

продолжал Уля, сдерживая улыбку,

– Суд начнется, значит, вскоре;

Сам урядник правил суд,

Двое старост было тут,

Понятых трех пригласили,

А чтоб власти опросили

По порядку и по чину

И чтоб выяснить причину

Злодеяний столь негодных,

Двух синьоров благородных

Пригласили на дознанье…

Началося заседанье!

– Скандировано прекрасно! – сказал дьякон.

– Ну, слушайте, слушайте:

Протянул урядник ноги,

Ус рукою закрутил

И к стоящим на пороге

С речью грозной приступил:

«Ведь вы знаете, канальство,

Что я высшее начальство!..»

При этих словах все покатились со смеху. Но вдруг на дворе загамели собаки и послышался звон колокольчиков. Все бросились к окну.

– Алексей Михайлович… Коротаев… – забормотал Капитон Николаевич и опрометью бросился на крыльцо встречать настоящего помещика.

Коротаев был действительно «настоящий» помещик, то есть постольку, поскольку очень многие из елецких немелкопоместных могут считаться людьми с состоянием. У него было около шестисот десятин, небольшой крахмальный завод, но была и кипа извещений от дворянского банка, в которых очень вежливо, но и очень внушительно напоминалось, что срок процентам тогда-то. Такие извещения всегда влекли за собой поездки к «скотине» Обухову, и поездки эти были «крайне неприятны»… Согласитесь, господа, что неприятно же человеку с гербом («турухтан на синем поле»), человеку, «к во-ро-там которого это животное прежде не посмело бы в шапке подъехать», бывшему гусару, образованному господину, играющему в любительских спектаклях, – ехать к Обухову и несколько часов крайне неестественно держаться… да, неестественно – как же иначе? Ведь неловко, черт возьми!

Приедешь к нему, к этому Обухову, – дома нет, на «футорь» поехал. Нечего делать – извольте дожидаться! Наконец приезжает.

– А, Алексею Михайловичу! Почтение («ласков, скотина!»).

– Здравствуйте, Вукол Матвеевич. («Матвеевич»! как это вам нравится!) Дело есть («без обиняков стараешься приступить»).

– Дельце-с? Что ж, слава богу! Без делов жить – в опорках быть!

– Мне, видите ли, любезный, товарищ должен («соврешь поневоле») несколько тысяч и до сих пор не возвращает. Я ему пишу, что мне самому крайне… то есть не крайне, но, во всяком случае, нужны деньги… то есть теперь нужны (весной я бы его и не стал беспокоить, – у меня будет до пятнадцати тысяч), а он гырт, что сейчас не может.

– Не может? A-а, как же так можно! Нехорошо, не по-товарищески… («Как будто слушает, верит и сочувствует».)

– Ну да, конечно… Так что вот я по пути… завернул к вам… не знаете ли, где достать?

Обухов делает вид, что задумывается.

– Достать? Достать, миленький, трудно… По нынешним временам…

– Ну, полно, полно, Вукол Матвеевич («поневоле, знаете, приходится допускать фамильярности»).

Обухов вздыхает.

– Ничего не поделаешь, миленький.

– Да вы… может быть, сами дали бы… Мне ведь, собственно, не нужны… но, во всяком случае… (чтобы скрыть неловкость, приходится блуждать глазами по потолку, затягиваться папироской и качать ногой).

– Я? – изумляется Обухов. – Какие же у меня деньги?

– Да ну, полно, полно. Ведь можно?

– Нет, – отвечает с глубоким вздохом Обухов, – нельзя… нельзя, миленький.

– Нельзя на небо влезть, – говорит ваша умная купеческая пословица.

– На небо-то на небо, а денег-то достать трудно… Ох, как трудно по нынешним временам…

– Будто бы трудно?

– Трудно, миленький!..

В конце концов «скотина» дает, но ведь «это мучение»!..

…Таким образом, de facto Коротаев был очень мелкопоместный, но по типу вовсе не принадлежал к такому разряду помещиков…

Поэтому и к Капитону Николаевичу он попал случайно. Он помнил, что этот Шахов звал его, усиленно звал на Знаменье, и, проснувшись в этот день, невольно вспомнил его. «Проветриться, что ли? – подумал Коротаев, сидя у себя в кабинете. – Кстати, куплю у него партию картофеля – он, вероятно, в долг даст».

Результатом таких размышлений был крик:

– Иван!

Вошел лакей Иван.

– Позовите кучера Василья.

Явился Василий и стал у двери. Барин покачивался в качалке.

– Сегодня я выезжаю, Василий.

– Слушаю-с.

– Ты со мной поедешь.

– Слушаю-с.

Барин улыбнулся.

– Что это у тебя, Василий, за солдатская привычка: «слушаю-с», – сказал он ласково, как многие из помещиков говорят с кучерами.

Василий растянул рот до ушей в подлую улыбку.

– Каких же запрягать прикажете, Алексей Михалыч?

– Запрягать-то? Я думаю, Василий, – Малиновского в корень… ну… Красавчика на правую пристяжку…

– На правую его не годится, Алексей Михалыч.

– Не годится?

Барин в раздумье поднял брови.

– Ты говоришь, Красавчика не годится? Что так?

– Жмется он, Алексей Михалыч, к оглобле. Как запряг справа – жмется, бог с ним, да и только.

– Жмется, ты говоришь? Ну так запряжешь направо… ну хоть Киргиза. Ведь Киргиз не жмется.

– Боже сохрани! Киргиз – лошадка умная…

– «Боже сохрани»! Ха-ха!.. А знаешь что, Василий? Не лучше ли нам парою?

– Тройкой, Алексей Михалыч, форменней.

– «Форменней»! Ну как знаешь.

– Слушаю-с.

Алексей Михалыч затянулся папироской, тихонько замурлыкал: «Si vous n’avez rien a me dire»[3], – и, поглядывая на конец уса, сказал:

– Ну так так-то…

– Колокольчики прикажете?

– Твое дело, Василий…