Когда осыпается яблонев цвет - Лариса Райт

Взрослые за дверью молчали. Наконец воспитатель сказала:

– А вы все-таки внесите.

– Хорошо. Сделаю что смогу.

Марта заторопилась в палату и начала готовиться к поступлению в ансамбль. Целыми днями ходила и напевала песенки, повторяла строчки услышанных по радио зарубежных композиций и, не понимая ни слова, повторяла удивительно чисто. Особенно удавался ей французский шансон. Она умело грассировала, не напрягаясь и не стараясь, а легко и беспечно, как это умеют делать лишь ничем не озабоченные дети. И получилось. Однажды Марте объявили:

– Ты уезжаешь.

Она была настолько уверена, что ее ждут музыка и пение, что почти не слушала долгого рассказа заведующей о московском детдоме, в котором любезно согласились ее принять и дать возможность учиться все десять лет. Учиться так учиться. Десять так десять. Лучше бы она послушала. Пения от нее никто не ждал и продемонстрировать свой талант не просил. Провели по зданию: чисто, но зябко. Выделили кровать и тумбочку – прежние были лучше: светлее и у окна стояли. Познакомили с соседками: пять разных человек, а смотрят одинаково – волчатами. Махнули небрежно на вид за окном:

– В этой школе будешь учиться. Предметы как и везде. С четвертого класса – французский. Там и посмотрим, что за способности.

Провожатая ушла, а волчата обступили Марту и рассматривали молча до тех пор, пока кто-то (кажется, предательница Ленка) не спросил с насмешкой:

– Ты по-французски, что ли, шпаришь?

Марта обвела взглядом пять пар настороженных глаз, смотревших на нее с плохо скрываемым презрением, и начала петь что-то из Пиаф. Глаза подобрели, настороженность исчезла, и вот уже девочки кружились и покачивались в такт с мелодичным «Padame, padame, padame». Зазвучал гул одобрения:

– Во дает!

– Действительно, ботает.

– Ты к нам из Парижу, что ли?

– Не, я из Раменского, – ответила Марта, закончив, и для присутствующих это прозвучало так, будто Раменское – это нечто очень похожее на Париж.

В общем, тогда Марта повела себя правильно. Потому и приняли – не побили. А потом вот допустила оплошность: взяла у одноклассника подаренную пачку жвачки, да еще и с Ленкой зачем-то поделилась. Слопала бы всю сама, никто бы и не заметил, а теперь вот что получилось: глаза опухшие, волосы вырваны, тело болит, да и Васька Потапов – тот самый, что подарил жвачку (ему папа из командировки привез), – смотрит как на придурочную и упрямо твердит:

– Никуда я не пойду!

А Марта тормошит его и наседает с утроенной силой:

– Васек, ну что тебе стоит, а? Подойдешь к Светке: долговязая такая, с косой, и скажешь, что подарил мне жвачку.

– Она из какого класса?

– Из шестого.

– Не пойду.

– Вась, да она не страшная вовсе. – Марта сама себе не верила. Не поверил и Вася. Шутка ли, первокласснику ходить с заявлениями к ученице шестого класса.

В общем, в глазах детдомовского общества Марта оставалась воровкой. Больше за это не били, но смотрели с презрением и обходили стороной. Марта ощущала себя чужой и несправедливо обиженной, потому и продолжала ночами горько и отчаянно рыдать, забившись маленьким отчаянным комочком под одеяло и накрыв кудрявую голову подушкой. Терпеть несправедливость под силу далеко не каждому уверенному в себе взрослому, а для ребенка, тем более одинокого и беззащитного, это становится и вовсе непосильной ношей. Марта не сумела долго тащить этот груз: отправилась жаловаться к заведующей. За это и получила тем же вечером новую жестокую трепку. И снова она кричала и всхлипывала и просила перестать, чем только распаляла своих мучителей. Удары сыпались нескончаемым градом, и один из них оказался крайне неосторожным: наутро Марта проснулась с расквашенным носом и заплывшим синевой глазом.

– Кто это сделал? – Сначала допрос проводила воспитатель, потом заведующая, затем они вместе и снова по отдельности.

У Марты кружилась голова и першило в горле (полночи она провела на холодном полу под сквозняками – не было сил добраться до кровати), девочка не могла выдавить ни слова и только упрямо сжимала губы, на которых все еще были заметны следы запекшейся крови.

– Я тебя спрашиваю! Называй фамилии! Зайцева? Дебенко? Миронова? Ну же! Говори давай!

И Марта сказала единственное, на что была способна:

– Никто.

Сложно объяснить, чем руководствовался ребенок, решивший оставить своих обидчиков безнаказанными. Возможно, сработал некий подсознательный инстинкт самосохранения, поскольку наличие сознательного расчета и такого глубокого понимания психологии в столь юном возрасте даже предположить сложно. Так или иначе, Марта никого не выдала.

В дикой природе выживает сильнейший. Природа окружавших Марту детей была сродни звериной: как только они чувствовали силу – отступали. Отступили и тогда, даже пытались проявлять уважение: спрашивали о самочувствии, приносили булочки из столовой, рассказывали школьные новости, но Марта не реагировала: на вопросы не отвечала, сладостей не ела, эмоций не проявляла. Непокорность общему настрою, выход из-под контроля не могли не раздражать, и девочку попытались проучить в третий раз. Он оказался последним. За короткое время экзекуции Марта не произнесла ни звука, чем окончательно охладила пыл соседок по комнате. Какой смысл пинать бесчувственную куклу? Пусть себе лежит тихонько в углу. Или сидит, или идет куда-нибудь, кому какое дело? Марту оставили в покое. О ней просто забыли, считали пустым местом. Если бы девочкам напомнили о том, что в комнате живет еще один человек, они бы даже удивились. Марта превратилась в мебель, а точнее – превратила в мебель своих соседок. Она словно сказала себе: «Я живу одна» – и вела себя в соответствии с этим утверждением. Сложно завести тесную дружбу или даже обычное знакомство в пустом помещении, а детский дом навсегда стал для Марты пустым, хотя и в этой пустоте все же долетало до нее сказанное кем-то отчего-то совершенно необидное: «Сфинкс».

Марте нравились ее бесцельные блуждания по Москве. Кроме Патриарших, она нечаянно посетила целую кучу мест, где давно не была. Удивилась наличию художников на Арбате: ей почему-то казалось, что всех давно оттуда «попросили». Поставила свою подпись в списке протестующих против замены плиткой асфальта на тротуарах Садового кольца – Марта сама видела, как шедшая впереди девушка сломала каблук. И хотя первой мыслью было злорадное: «Так тебе и надо. Юбка до пупка, задница виляет, туфли как у стриптизерши», – на второй мысли Марта споткнулась, потому что споткнулась сама: зацепилась мыском мокасина за выступающий угол небрежно положенной плитки. Подумала: «Бог шельму метит» – и через мгновение, вслед за хромающей девицей, уже ставила свой автограф, расписываясь в собственном возмущении действиями властей.

– Совести у них нет! – в сердцах говорила девушка, растерянно мусоля отвалившийся каблук.

– Точно! – горячо поддержал парень, собиравший подписи. – Тут третьего дня у женщины колеса детской коляски сломались, хорошо, ребенок не ударился. Ей, бедняге, пришлось на себе тащить и мальчишку, и железяку.