У каждого в шкафу - Наташа Апрелева

Комната в общежитии. Никто никогда не говорит «общежитие», это — общага. Общага, знаковое слово— для тех, кто понимает. Белая голова понимает, давно поняла, сидит на аккуратно заправленной кровати — простыня, одеяло, подушка взбита, сверху ворсистый и клетчатый плед, явно не тутошнего происхождения. Разумеется, у белой головы отдельная квартира, отдельная комната, отдельная и арабская кровать, но здесь — Бобка, значит, надо быть здесь.

Напротив — еще одна кровать, кокетливо убранная вязаным одеялом в технике «пэчворк», плодом многомесячного монотонного труда мастериц какой-то семьи, может быть, вот этот колючий кусочек вывязывала старушка в инвалидном кресле и очках с толстыми линзами, а может быть, вот эти кривые фрагменты — дело рук самых маленьких племянниц, гордых от причастности к настоящему искусству женщин.

У окна — письменный стол, одна тумба, три ящика, полированная светлая столешница в меру ободрана, исчеркана кривыми и дугами, местами залита черной тушью. Два расшатанных стула.

На столе — несколько разновеликих гор учебников, тетрадей, просто листы бумаги, местами исписанные, раскрытая косметичка, вытарчивает черный карандаш «Искусство 2 м-4м», используемый для рисования глазок, расческа раз, расческа два, почему-то щетка для обуви, будильник в розово-желтом пластмассовом корпусе, вместо звонка у него петушиный крик, а при нажатии на продолговатую кнопочку он с готовностью скажет: «Двадцать часов пять минут».

На гвоздях, косо набитых в стену, висят юбки — две штуки, блузы — две штуки, теплые шерстяные брюки в рубчик, отдельно белые халаты, пальто и дубленка, внизу аккуратно сложены туфли в родных картонных коробках и сапоги — без.

На окне опять стопки книг, больших форматов, анатомический атлас, граненый стакан с кефиром или чем-то таким, похожим на бариевую взвесь в рентгенкабинете, алюминиевая ложка, вилка с перекрученной ручкой, полхлеба в полиэтиленовом пакете, неожиданная изящная китайская пепельница с разноцветной эмалью, что-то неопределенное бугрится в матерчатой цветастой сумке за окном — все. Весь быт здесь.

На стене афиша, конкурс молодых скрипачей в Риге трехлетней давности, участвовала средне-русая, заняла второе место, она талантливая во всем, и даже ненавистные кости черепа запоминает столбцами с первого раза, от чего сама немного пугается, шумно захлопывая учебник.

Хозяек нету дома, средне-русая голова подрабатывает медсестрой в травмпункте и сегодня дежурит, черная голова отправилась в душ и вот уже приходит, замотанная полотенцем, розовая и довольная.

— Ну что ты, что как долго! — обижается белая. — Я уже затрахалась здесь одна. Дядя Федор приходил, передал тебе лекции по химии и шоколадку… И Таньке шоколадку. Таньке — две.

— О! — Черная голова даже радостно подпрыгивает на месте. — Хочу шоколадку, хочу шоколадку!

— Да подожди ты, — белая морщит чистый лоб, — все бы тебе жрать, у меня к тебе, типа, дело на миллион долларов. Только не ори сразу, послушай. Обещаешь не орать?

— Вместо тебя на лабах по химии, что ли, отработать? Не-е-а! Даже не проси. Прошлый раз я так перетряслась, что от страха даже соображать перестала. Атомную массу кальция забыла.

— Отвали со своей химией, пожалуйста, — тоненько просит белая. — При чем здесь идиотская химия, какая, в звезду, атомная масса, какой кальций, придумала еще какой-то кальций, а я ведь люблю Бобку, я умираю.

Черная молча залезает с ногами на кровать, черная — хорошая подруга и всегда готова выслушать, поддержать, посоветовать, если находит, что.

— Я люблю его, я умираю, — с нажимом повторяет белая, — надо что-то делать именно сейчас, надо, типа, сломать ситуацию, в которой я для него просто друг, товарищ и брат…

— Homo homini lupus est[6],— тихо подсказывает черная, смотрит в сторону.

— Задолбала со своими шуточками. Я вот думала сегодня… думала… и у меня есть план.

— Думали мы думали и наконец придумали, — еще тише говорит черная, — строили мы строили и наконец — построили…

— Тебе неинтересно? — заботливо интересуется белая и с подчеркнуто независимым видом встает и снимает с гвоздя коричневую дубленку. Она с удовольствием дала бы черной пинка. Черная со смехом дубленку выхватывает, скатывает в объемный валик:

— Ну все, все, прости, пожалуйста… Давай свой план.

Белая оживляется, плюхается на стул, стулова гнутая спинка впереди, ноги на ширине плеч, и начинает рассказывать, выразительно жестикулируя, золотой браслет на левой руке красиво блестит, мамин подарок на семнадцатилетие, на браслете тяжеленький брелок: две рыбки, зодиакальный знак.

Черная послушно слушает. Не перебивает. Правильное классическое воспитание.

— И ты должна мне помочь, — заканчивает белая угрожающе, — если ты мне друг, конечно. Товарищ и брат.