Машка как символ веры - Светлана Варфоломеева

Свет в ванной почему-то погас. В дверь кто-то звонил изо всех сил и бил в нее ногами. Эта оказалась наша соседка без имени. То есть, наверное, ее как-то зовут, но я не знаю.

– Ты Вера? – спросила она, стоя в проеме двери.

– Да.

– Ты знаешь, Вера, у тебя папа умер. Он у магазина упал, «скорая» быстро приехала, но, по-моему, он умер. Там внизу тетя Катя из сорок пятой квартиры, она боится к тебе идти. Ты одевайся, надо в больницу ехать, в морг, что ли.

Я помню каждую секунду, начиная с этого момента. Сначала я выпила три таблетки от температуры, сразу, чтобы она больше не поднималась. Потом зачем-то вымыла голову. Мне страшно не хотелось выходить из дома и куда-то ехать. Мне хотелось лежать под одеялом, жевать арахис в сахаре и читать с фонариком. Мне хотелось лететь на самолете туда, где нет проклятых дверей, в которые можно так стучать. Мне хотелось, чтобы все вернулось на пять минут назад и время там остановилось. Потом я позвонила Светке и спокойно сказала ей, что у меня умер папа.

Когда я трубку положила, она почему-то сидела рядом и накручивала диск телефона, чтобы позвонить своему отцу, который работает в больнице. При этом я отчетливо видела, что по ее лицу текут слезы в три ручья. Из одного глаза – два ручья, а из другого – один.

Безымянная тетка исчезла, ей на смену пришла тетя Катя, которая гладила меня по мокрой голове и норовила выведать мамин телефон и позвонить. Оказалось, Светкин отец спал дома после дежурства, мы его разбудили, когда уже ревели все втроем: Светка, тетя Катя и я. Потом он зашел нас забирать, и мне все время казалось, что у него лицо залито черничным вареньем. Я упрямо пыталась всучить ему платок. А оказалось потом, что это были усы.

Мы поехали в больницу, и всю дорогу я читала рекламные плакаты, и успела узнать, что «сухая попка сегодня – спокойный сон завтра» и «магазин «Алеся» – товары из Полесья». Рядом с больничной проходной висел большой плакат, на котором пожилая женщина обнимала юношу с розовыми волосами и крупными буквами было выведено: «КОВРЫ и КОЖА». Интересно, кто из них ковер? Светкин отец вышел из машины и куда-то побежал. Его не было очень долго. Но я больше всего хотела, чтобы он совсем не возвращался, тогда бы я думала, что отец… что папа жив.

Светкин папа не шел, не шел, а потом сразу оказался за рулем.

– Вера, – сказал он. Если бы я не сидела между тетей Катей и Светкой, то убежала бы отсюда далеко-далеко. – Вера, папа не умер, он в очень тяжелом состоянии в реанимации, у него была остановка сердца, но он не умер.

– Какие же вы все дураки, – кричала я. В тесной машине было трудно драться с соседями. – Дураки, папа не мог умереть, ему нас надо на ноги ставить, я вообще неблагополучный ребенок, у меня по русскому два в четверти, папа не может умереть. Пустите же меня к папе, мы с ним домой поедем.

Я вылезла из машины и стала вытаскивать отца Светки.

– Давайте, ведите меня к нему.

Мы мчались, спотыкаясь о неубранные доски и скользя на грязных целлофановых пакетах, к больничному корпусу, но дальше коридора меня не пустили. Светкин папа разговаривал с другим врачом, который все хотел увидеть жену пациента. Я слышала слова «лейкоз», «маленький ребенок». Бородатый врач подошел ко мне и сказал, что нужно вызвать маму, и что у папы все очень плохо, и впереди будут решающие сутки. Как знакомую ВВ, меня на несколько секунд пустят в реанимацию, если я пообещаю вести себя тихо.

Я так и не поняла, в каком смысле я знакома с ВВ, пока Светка не сказала, что Виктор Валентинович (ВВ) – это ее отец.

В реанимации было очень холодно, в большом зале с кафельным полом и стенами стояло четыре кровати, рядом с кроватями все пикало, щелкало, и отовсюду слышалось ритмичное шипение. Меня подвели к крайней, на которой лежал маленький, сморщенный старик. Большая зеленая машина с названием «РО» была присоединена к нему через трубку во рту и шипела (раз-два, раз-два).