Иванова свобода - Олег Радзинский

– С шести лет, – сказал Костин. Он вынул из кармана кусок липкого размякшего хлеба и откусил. Костин начал старательно прожевывать откушенное, а оставшийся хлеб положил обратно в карман.

Кто-то прижался к Саше сзади, словно облепил ее спину мягким и теплым. Она осторожно обернулась, отстраняясь от чужого тела: за ней стояла коротко остриженная карлица с круглым оплывшим лицом. Она была ростом с десятилетнего ребенка и от придурковатости казалась без возраста. На ее отвисшей нижней губе скапливалась слюна и падала на ворот байкового халата. Карлица улыбнулась и ласково заклокотала, словно отвечая на все Сашины будущие вопросы. Затем она снова прижалась к ее спине и вымазала Сашу слюной.

К ним подошла Римма Александровна и погладила карлицу по густым щетинистым волосам. Та издала тонкий звук, словно дернули скрипичную струну. Саше стало физически больно от высокой ноты, будто звук задел что-то, чего нельзя трогать, у нее внутри головы. Будто дернули за нерв. Ей хотелось, чтобы карлица скорее ушла.

– Как вам наше питание? – спросила Римма Александровна. – Хотите осмотреть пищеблок, поговорить с поварами? Можете обеспечиваемых спросить, они едой довольны. Вы о нас хорошо пишите.

– Конечно, – ответила Саша Савельева. – Я сейчас побеседую с Михаилом и осмотрюсь вокруг. Где у вас что.

– В пищеблок сходите, – повторила Римма Александровна. Она взяла карлицу за плечи и потянула за собой: – Пойдем, Нюточка, пора препараты принимать.

Нюточка заулыбалась и, высвободившись, еще раз, напоследок, прижалась к Саше. От нее шел теплый сладковатый запах старой мочи. Затем она взяла предложенную Риммой Александровной руку и неожиданно пронзительно закричала, как кричат животные.

Саша вздрогнула и резко отстранилась.

– Ничего, ничего, – сказала Римма Александровна, – это она радуется, что вы приехали. Она не говорит, а кричит, как птица. Не беспокойтесь: Нюточка безобидная, не буйная. Мы буйных в шестой держим.

Саша подождала, пока они выйдут в коридор, куда уже ушло большинство больных из столовой. Все сворачивали направо, где находился пост дежурной сестры.

– Михаил. – Она повернулась и попыталась поймать его взгляд, но серая прозрачность Мишиных глаз осталась неуловимой; глаза не прятались, они ни на что не смотрели.

– Вас навещает семья?

– Нет, – сказал Костин.

– А в детдоме навещали?

– Нет, – сказал Костин.

– Что же, за все время к вам никто так и не приезжал? – спросила Саша.

– Артисты приезжали, – ответил Костин. – Танцевальный коллектив один раз.

Он поднялся, собираясь уходить.

– Вы куда? – спросила Саша. – Я думала, мы еще поговорим. Я хотела спросить, как вам здесь. Нравится, не нравится.

– Нравится, – сказал Костин.

Он тронул старика за плечо, тот открыл глаза.

Миша помог ему подняться со стула. Они стояли рядом, словно дед и внук.

– Куда вы спешите? – спросила Саша. – Я еще не все спросила.

– Мне песню нужно учить, – ответил Миша.

Он развернул старика к выходу, направив его плечи в нужную сторону.

– Какую песню? – Саша не хотела, чтобы он уходил: ей были нужны его неуловимые серые глаза. Она думала, что если поймает этот прозрачный взгляд, то все получится, удастся сегодня. – Зачем вам песня?

– У нас скоро праздник золотая осень, – сказал Костин. – Мы песню учим. А вы не учите?

– Учим, – ответила Саша. – Я просто уже знаю, мне не нужно. А вам разве не надо идти принимать препараты?

Она хотела его задержать и не знала как.

– Не надо, – сказал Костин. – Я не психический. Я дебильный. Нам не дают.

Он повернулся и повел старика из столовой. Тот сделал два шага, остановился и, подняв кулак, испуганно пообещал кому-то наверху:

– Нет, не заставите. Не заставите.

Римма Александровна ждала Сашу в коридоре. В дальнем конце справа стояла очередь за лекарствами. На стене перед выходом из столовой висел тканый коврик зеленых тонов. На нем влево, в сторону от медсестринского поста, по вышитому небу летели вышитые гуси. Передний гусь оторвался далеко, остальные тянулись за ним острым клином и никак не могли догнать. “Однажды, – подумала Саша, – вожак улетит за потертый край коврика, и стая последует за ним, ускользнет в настоящее небо”. Ей понравилась эта мысль.

С обеих сторон коридора тянулись открытые двери палат.

За окном шел мелкий дождь, мягко сползавший по потемневшему от воды стеклу. Дождь не стучал, не просился внутрь, а тихо лился заоконными струйками, довольный своей судьбой.

Саше стало тревожно и захотелось быстрее уехать домой.

– Пищеблок осмотрели? – спросила Римма Александровна. Она улыбалась и сама была как дождь за окном.

– Я с Мишей говорила. – Саша хотела узнать о нем побольше; она решила построить очерк вокруг Костина. – Совсем мальчик, только из детдома. Долго он у вас будет?

– Да пока не состарится, – рассеянно ответила Римма Александровна, оглядываясь вокруг. – А потом отправим в дом престарелых. – Она взглянула на Сашу: – А куда его? Жилья нет, работать не может, семья не в состоянии обеспечить уход. – Римма Александровна подождала, будет ли Саша записывать ее слова, и, поняв, что нет, продолжила: – Насильно мы никого не держим, разве что несколько буйных случаев. Многие обеспечиваемые к нам поступают потому, что у них нет возможности вернуться в общество. А у нас уход.

“Жуть, – подумала Саша. – Я бы лучше умерла, чем так жить. Хотя, казалось бы, о них здесь заботятся, лечат. Кормят. Песни разучивают”. Ей захотелось немедленно уехать – к мужу и маленькой дочке.

Саша постаралась вспомнить их лица и не смогла. Лишь общий образ, лишь имена – Игорь, Лиза, и ничего больше. Их лица ускользнули из памяти, словно не виденные много лет, и не давали в себя заглянуть – как глаза Миши Костина.

Саше Савельевой стало страшно: она испугалась, что, как гусям на коврике, ей не удастся улететь за край тканого пространства.

– Простите, – сказала она Римме Александровне, – как я могу добраться до города? До станции?

– Да что же это, вы уже уезжаете? – удивилась та. – И не посмотрели ничего, в палатах не побывали. Может, на репетицию останетесь? Мы к празднику песню разучиваем.

К ним почти вплотную подошел толстый лысый мужчина и стал слушать разговор. Иногда он быстро проводил ладонью по лицу, словно стряхивал налипшую паутину. Саша старалась его не замечать. Он почти касался ее рукава.

– Спасибо, доктор, – поблагодарила Саша. – Мне нужно ехать. Я должна начать работу над очерком.

Римма Александровна расстроенно покачала головой.

– Ну, раз надо, – обиженно протянула она. – Или подождите до вечера, в шесть индомовский автобус с персоналом в город пойдет. А пока песню послушаете.