Город Брежнев - Шамиль Идиатуллин

У меня следов краски не было. Не подглядывал, хотя, конечно, очень хотелось. Но как-то дебильно это – толкаться плечами ради того, чтобы воткнуться ресницами в неровную дырку и попытаться что-то рассмотреть, пока сзади шикают, наваливаются, а то и орут дурным голосом: «Девчонки-и! А Артури-ик подсекает!» А случая, чтобы я в душе один и с той стороны кто-нибудь, не выпадало.

Сейчас мне было не до подсеканий – скорее до выпаданий уж. Между ног пекло и ныло, как будто там рваные раны, а не пара розовых полосок на самом дурацком участке кожи. Светлана Дмитриевна, заметив мои страдания, выдала мне пузырек с тальком и велела почаще обмываться теплой водой с мылом, а потом присыпать стертые места. О том, насколько вода в душе теплая, можно было спорить, причем каждый час с иными аргументами, но именно после обеда вода в баке нагревалась до самого ништяка.

Ладно хоть Серый не в курсах – иначе быть мне Джоном Кровавое Яйцо минимум до конца смены.

Я, морщась, разделся и замер. За голубой стенкой загрохотали, затопали и заголосили совсем не пискляво – в женское отделение ввалилась, судя по звукам, толпа девчонок, приписанных к старшим отрядам. Они толкались, перешучивались, орали: «Лилька, кончай, че как дура!» – и шуршали одеждой. Раздевались.

Я судорожно начал вспоминать, как пацаны подбираются к глазкам, оставаясь незамеченными: пальцами надо вцепиться за верхний швеллер, а краем стопы встать на нижний, чтобы не светить соседней кабинке слишком близкие к стенке ноги. Девки же не дуры, поймут, что это значит. Я сделал крадущийся шаг в угол, тут же отшатнулся к скамейке и сел. В раздевалку юркнул незнакомый чувак – моего возраста или чуть постарше, очень загорелый и с волосами, выцветшими на солнце до соломенного оттенка. Он подмигнул мне, примерился и очень ловко прилип – к стенкам руками-ногами, а к сварочным глазкам в углу – носом. Надолго прилип. Я встал и снова сел, сложил одежду в аккуратную стопочку, потом зачем-то натянул трусы. Мыться при посторонних не хотелось, а голым сидеть неудобно. Чувак явно был посторонним, местным, со станицы. У нас все в шортах ходили, а местные – в длинных штанах. Они иногда к нам забредали, не штаны, в смысле, а местные. Нечасто. То трепались, то в гости звали, просили с бабами из первого отряда познакомить, обещали показать схроны с оружием и угостить чачей. Накалывали, конечно. На дискотеку рвались, но их не пускали. В душе местных я до сих пор тоже не видел. И теперь просто не знал, что делать.

Чувак на секундочку отлип от дырки, чтобы показать мне, как радуется зрелищу он сам и отдельные его части, – и припал к глазку снова. Вякнуть, что ли: «Девчо-онки, мы вас видим?» – вяло подумал я. Нет, нельзя. Во-первых, я этих девчонок не знаю, и они меня не знают. Во-вторых, это для своих такой прикол, а местный мне не свой. Девчонки, в принципе, тоже, раз незнакомые. Хотя нет, они же из Брежнева приехали.

За стенкой зашумел душ. Чувак отпрыгнул на середину раздевалки, морщась, вытер лицо и полушепотом объяснил:

– Под воду полезли, не видать ни фига. Ну там такие бабы, у меня прям во стояк, аж шкура говорыть. Курить нет у тебя? Ладно. А ты чего не зексаешь?

Я дернул плечом и пробормотал:

– Чего я там не видел.

– Ладно пороть-то. Такие телки там, лохматые, сиськи – во, – не унимался чувак.

За стенкой смеялись, плескались и болтали, пахло цветочным шампунем, хотелось замереть и слушать. И смотреть.

– Да у нас на КамАЗе такого вообще… – сказал я, неопределенно усмехаясь. Росла во мне злоба оттого, что местный смотрел на наших девчонок, я ему позволял – а сам, главное, не смотрел.

– Вот вы пули льете, литейщики, ага.

Чувак засмеялся, настороженно прислушался и сказал:

– О, выходят. Будешь смотреть? Не? Тогда я…

– Стоять, – сказал я.

– Что такое? – не понял чувак, поворачиваясь ко мне. – Сам хочешь? Ну давай, только быстрее.

– Иди отсюда, – сказал я.

– Загунь, – прошипел чувак. Он еще ничего не понял. – Они ж уйдут сейчас, шустрись давай.

– Не буду я смотреть, и ты не будешь, понял? Вали отсюда по-бырому.

– Шо сказал? – спросил чувак, прищурившись, и сразу стал каким-то угловатым и жестким.

– Шо слышал, – сообщил я, поднимаясь. – Срыгни отс…

Кончик фразы взорвался вместе с левым глазом. Я больно стукнулся головой в загудевшую стенку и схватился за глаз. Он вроде был на месте, но вокруг все было горячим и неправильным.

– Гад, ты чего пер!.. – заорал я, поперхнулся ударом в зубы, завопил уже невнятно, оттолкнулся спиной от стенки и бросился на чувака.

Он был ловкий и махался здорово – еще раза два мне по башке дал, пока я валил его на пол, и накидал по бокам, пока я пытался придумать, что делать с ним, придавленным. Хотел завернуть чуваку руку на болевой, как на дзюдо учили, но рука в это время била мне то в бок, то в плечо, а как это прекратить, нас на дзюдо не учили – по крайней мере, те полгода, что я на тренировки ходил. Поэтому я опять заорал, со слезами и соплями – или кровь это, не понять уже, – и вжал чуваку локоть под челюсть, а когда он захрипел и заелозил, убирая голову, сунул руку ему под шею и стал душить. И орал. И орал.

Даже когда меня схватили за шею и за плечи, а кто-то выдирал из-под локтя чувака, а потом на нас выплеснули ведро воды, я заткнулся, только чтобы с сипением перевести дух – и заорать снова, вслепую пиная кого попало.

Дальше было еще стыднее. Я сидел на краю умывалки и ревел, ёкая горлом и отворачивая от всех лицо. Замотанные в полотенца большие девки что-то наперебой рассказывали Витальтоличу и Светлане Дмитриевне, местный чувак вскакивал, придерживая шею рукой с разбитыми костяшками, и сипло отругивался, Валерик толкал его обратно на чурбак, а я ничего не слышал, кроме собственных всхлипов, ёканий и трудного дыхания через рот. Нос дышать не мог и ощущался как посторонний кусок пластилина, вжатый в середку лица.

Витальтолич нашел бутылочку с тальком, почему-то развеселился и спросил меня, зачем я в душ такой соответственно подготовленный пришел. Серый на моем месте прямо брякнул бы: «Яйца тереть», а я чего-то растерялся и принялся поправлять трусы. Лучше бы брякнул. Светлана Дмитриевна шепнула Витальтоличу на ухо – ну, насколько дотянулась, – он поднял брови и молча сунул бутылочку в карман. Ладно хоть мне не вручил, с пояснениями.

Потом оказалось, что девчонки разбежались, Светлана Дмитриевна тоже куда-то делась, а Валерик вел местного за шкирятник в сторону главной улицы, явно из последних сил удерживаясь от попутных пенделей. Остался только Витальтолич. Он смотрел на меня непонятно.

– Чего? – прогнусавил я, глядя исподлобья.

– Ничего. Давай морду мыть, красавчик Смит. Помочь?

– Не надо.

Я принялся обмывать настуканную морду и сопеть, выдувая кровяные пробки из носа. Голова кружилась, во рту было погано из-за разбитых губ и носа. Ладно хоть Ренат, салажонок давешний, меня такого отмудоханного не видит – сразу после того, как я крутого давал. Ко мне обращайся, меня все знают. Стыдище.