Призраки - Чак Паланик

— Не держи дверь открытой, чтобы не выпустить дым. — Трейси говорит; — Я хочу эмигрировать, а не остаться дебилкой с повредившимися мозгами.

— А они разве еще не уже? — говорит Ева и выводит собаку во двор. Там по-прежнему светит солнце. Птицы вьют гнезда. Птицы — глупые, они не знают, что эта планета вышла из моды. По розам ползают пчелы, забираются в самую сердцевину цветов. Пчелы тоже не знают, что их мир устарел.

На разделочном столе рядом с раковиной на кухне лежит набор «В добрый путь», целая упаковка таблеток цианила. С новым, лимонным, вкусом. Для всей семьи. На картонной коробочке нарисован пустой желудок. Рядом — часы, которые отсчитывают три минуты. А потом твоя нарисованная душа проснется в мире сплошных удовольствий. На следующей планете. На новом витке эволюции.

Ева выдавливает одну таблетку, ярко-желтый приплюснутый шарик с нарисованной на нем красной радостной рожицей. Даже если красный краситель токсичен, это уже никого не волнует. Ева выдавливает все таблетки. Все восемь пилюлек. Относит их в ванную и спускает в унитаз.

Машина там, в гараже, все гудит. Встав на пластмассовый стул, Ева заглядывает в окно. Ей видны головы тех, кто в машине. Папа. Будущая бывшая мачеха. Брат.

Риски нюхает щель под гаражной дверью, нюхает едкие испарения, сочащиеся изнутри. Ева кричит ему: фу. Она зовет его на лужайку, на солнышко. Все вокруг — тихо-тихо, только птицы щебечут и пчелы гудят, а их задний двор уже выглядит малость запущенным. И траву на лужайке явно бы не помешало постричь. Теперь, когда на дороге нет ни единой машины, в небе — ни одного самолета, когда все газонокосилки молчат, птичье пение кажется таким же громким, каким раньше был шум уличного движения.

Ева ложится в траву, задирает рубашку и подставляет живот теплому свету солнца. Она закрывает глаза и медленно водит пальцем вокруг пупка.

Риски лает. Один раз, другой.

И чей-то голос говорит:

— Привет.

Над забором, разделяющим их двор и соседний, возникает лицо. Светлые волосы, розовые прыщи. Это Адам, мальчишка из Евиной школы. Из тех времен, когда школы еще не закрылись. Адам привстает на носки и закидывает на забор локти. Положив подбородок на руки, Адам говорит:

— Ты слышала, что случилось с девушкой твоего брата? Ева закрывает глаза и говорит:

— Звучит дико, я понимаю, но я скучаю по Смерти… Адам перекидывает одну ногу через забор и говорит:

— Твои предки чего, эмигрируют?

В гараже, двигатель заведенной машины чихает, и один из цилиндров не попадает в такт. Словно сердце пропускает один удар. Сердечный желудочек дает сбой. Сквозь стекло видно, как внутри гаража клубится серый дым. Двигатель снова чихает и вдруг умолкает. Внутри — все неподвижно. Вся Евина семья, теперь это просто багаж, выброшенный за ненадобностью.

Лежа в траве, на солнышке, чувствуя, как ее кожа натягивается и краснеет, Ева говорит:

— Бедный Ларри.

Она по-прежнему водит пальцем вокруг пупка. Риски подходит к забору и смотрит, как Адам перелезает на эту сторону. Мальчик наклоняется, чтобы погладить собаку. Почесав Риски под подбородком, Адам говорит;

— Ты им сказала, что у нас будет маленький? И Ева молчит. Ева не открывает глаз.

Адам говорит:

— Если от нас пойдет новый человеческий род, наши предки ужасно рассердятся…

Солнце почти в зените. То, что похоже на шум машин, — это ветер, носящийся по опустевшим дворам.

Материальные блага уже никому не нужны. Деньги превратились в бумажки. Положение в обществе никого не волнует.

Еще три месяца будет лето. О еде беспокоиться нечего: тут столько консервов, что хватит на сто лет вперед. То есть если ее не застрелят автоматчики из службы Эмиграционного содействия. Она же приоритетная цель. Первоочередной категории. Конец.

Ева открывает глаза и смотрит на белую точку на голубом горизонте. Утренняя звезда. Венера.

— Если этот ребенок родится, — говорит Ева, — я надеюсь, что это будет… Трейси.