Ангелы Опустошения - Джек Керуак

– Потому что он меня обжег.

– Откуда ты знаешь?

– Я не знаю.

И тому подобную чепуху, а еще рассказывая длинные истории про свои детства и прошлые:

– Довольно скоро Бен ты понимаешь тут будет столько дополнительных детств и прошлых и все будут писать о них что все бросят в отчаянии читать – Будет Взрыв детств и прошлых, им придется нанять Гигантский Мозг распечатывать их микроскопически на пленке чтобы хранить на складе на Марсе чтобы дать Семидесяти Коти[212]Небес прочесть это все – Семьдесят Миллионов Миллионов Коти! – Ухуииии! – Все свободны! —

– Никому не надо больше волноваться, мы можем все это даже оставить так как оно есть, с японскими спаривающимися машинами спаривающимися химическими куклами без конца, с Больницами для Роботов и Крематориями для Счетных Машин и просто отвалить и быть свободными во вселенной!

– В свободе вечности! Мы можем просто парить везде как Ханы на облаке смотря ТВ Самапатти.

– Мы это уже делаем.

Однажды вечером мы даже вторчали по пейотлю, бутону чиуауаского мексиканского кактуса, который дает виденья после трех предварительных часов пустой тошноты – Случилось в тот день когда Бен получил комплект одежд буддистского монаха по почте из Японии (от друга Джарри) и в тот день когда я был полон решимости писать великие картины своим жалким набором малярных красок. Представьте себе это ибо безумие и все же безобидность пары оттяжников изучающих поэзию в одиночестве: – Солнце заходит, обычные люди в Беркли едят ужин (в Испании «ужин» носит скорбный покорный титул «La Cena», со всеми его коннотациями земной печальной простой пищи для живого которое не может без нее жить), а у нас с Беном в желудках застряло зеленое кактусное месиво, глаза наши расширились на всю радужку и одичали, и вот он в тех безумных одеждах сидит абсолютно неподвижно на полу своего домика, уставившись в темноту, поднятые вверх большие пальцы соприкасаются, отказываясь отвечать мне когда я ору со двора, на самом деле искренне видя старое Донебесное Небо Старины в своих спокойных глазницах волнующихся калейдоскопами полностью глубоко синих и розово достославных – А вот он я стою на коленях в траве в полутьме поливая эмалевой краской бумагу и дуя на нее пока она не распускается и не смешивается, и это будет великий шедевр пока внезапно бедный жучок не приземляется на нее и не застревает – Поэтому я трачу последние тридцать минут сумерек пытаясь высвободить жучка из моего липкого шедевра не сделав ему больно или не оторвав ему лапку, но ни фига – Поэтому лежу там и смотрю на бьющегося в краске жучка и понимаю что мне никогда не следовало писать его ради жизни этого жучка, чем бы он ни был или еще будет – Да еще такой странный драконообразный жучок с благородным лбом и чертами – Я чуть не плачу – На следующий день картина высыхает и жучок остается, мертвый – Через несколько месяцев его прах просто исчезнет с картины совсем – Или это Фейган прислал его мне из своей волшебной грезы Самапатти чтоб показать что искусство такое уверенное и искусство такое чистое не так уверенно и чисто как все это? (Заставив меня вспомнить то время когда я писал так споро что убил жука росчерком своего карандаша подвиг, фу) —