Сандро из Чегема. Книга 3 - Фазиль Абдулович Искандер

Так, разговаривая о всякой всячине, они шли по дороге.

На следующий день они оказались на широком горном склоне, радующем глаза доброй мощью весеннего цветения. Кусты боярышника, густо усеянные белыми цветочками, издавали волнующий горько-миндальный запах и напоминали влюбленному Джамхуху стыдливых девушек.

И все округлости травянистых холмов, и все округлости цветущих кустов, и все округлости густолиственных деревьев напоминали Джамхуху о празднике встречи с возлюбленной Гундой.

И тут, на этом цветущем склоне горы, Джамхух и его товарищи увидели пастуха, пасшего множество длинноухих зайцев. Пастух был высоким, стройным молодым человеком. На его ноги у самых щиколоток были надеты небольшие жернова. Чуть какой заяц запрыгает в сторону, пастух его мигом нагоняет и поворачивает назад.

– Что за чудо! – удивился Джамхух, поздоровавшись с ним. – Впервые вижу человека, который пасет зайцев да еще так проворно бегает с жерновами на ногах.

– Да ерунда все это! – махнул рукой пастух. – Вот если бы вы увидели Джамхуха – Сына Оленя…

– Я, я Джамхух, – сказал Джамхух, – только ни слова о моей мудрости…

– Ты Сын Оленя! – изумился пастух и подпрыгнул от радости. – Так, значит, это ты делаешь предсказания, которые сбываются даже раньше, чем ты предсказал! Так это ты выучил наш язык всего за пять дней!

– Да, я, – сказал Джамхух, – только люди кое-что преувеличили, а кое-что преуменьшили. Так, например, я абхазский язык выучил в два дня, но дело не в этом…

– Великий Весовщик Нашей Совести! – воскликнул пастух. – Ты утолил мою мечту. Я увидел Сына Оленя! Джамхух, возьми меня с собой. Я Скороход. Авось где-нибудь понадобится тебе моя скорость!

– А как же твои зайцы? – спросил Джамхух.

– Ну, – сказал Скороход, – дальше этого хребта они не убегут. Когда надо будет, я сниму жернова и соберу их.

Тут Джамхух объяснил ему цель своего похода и связанные с ним опасности. Скороход слушал его и, предвкушая радость, прыгал на месте так, что искры сыпались из жерновов, задевающих друг друга.

И они двинулись дальше. На следующий день друзья вышли на альпийские луга, где травы были по пояс, а вершины гор на жарком, полуденном солнце сверкали свежим, аппетитным снегом, а крутые склоны прорезывали величавые водопады.

– Нет большего удовольствия, – сказал Опивало, – как в жару поустойчивей стать под ледниковым водопадом, чтобы струя не сбила тебя с ног, разинуть рот и часа два попить горной воды.

– А по-моему, – сказал Объедало, – нет большего удовольствия, как в жару подняться на снежную вершину и вылизать ее всю, пока под языком не зашершавятся ее каменистые склоны.

– Сын Оленя, – начал Скороход, – я обычно пасу своих зайцев в горах и, сколько ни любуюсь альпийскими лугами и снежными вершинами, никак не могу налюбоваться. Горы – самое красивое место на земле, или мне так кажется, потому что я очень чувствительный?

– Думаю, вот в чем дело, – сказал Джамхух. – Горы – это место, самое приближенное к небу. Земле хочется, чтобы первым делом бросалась в глаза ее лучшая часть. Опять же, когда бог посылает на землю своего ангела, лучше, если он приземлится в самом красивом месте, а потом уже постепенно привыкает к некоторым некрасивостям земной жизни.

– Точно, – сказал Объедало, – вот так и люди в деревне всегда встречают гостя хлебом-солью, хотя не всегда они добры и гостеприимны.

Они шли по горной тропе, а вокруг на склонах дымились пастушеские шалаши, паслись табуны коней, стада овец, коз и коров.

В одном месте тропинка проходила мимо пастушеского шалаша, где пастух, стоя на коленях возле открытого очага, раздувал огонь.

– Обратите внимание, – сказал Джамхух, – на этого пастуха. Какое у него красивое лицо! Всегда, когда человек раздувает огонь, у него красивое лицо.

– Точно! – воскликнул Объедало. – Я это тоже часто замечал. Когда та, на шее которой я хотел бы быть повешенным, если мне суждено быть повешенным, раздувает огонь, она мне кажется очень красивой женщиной. А когда она меня ругает, она мне кажется ужасной уродкой. И тогда я не хочу быть повешенным на ее шее и вообще не хочу быть повешенным…

– До чего же мне надоело слышать о твоей жене, – перебил его Опивало. – Чтоб вас обоих, тебя и твою жену, повесили на одной перекладине.

– Нет, – сказал Объедало, – так я не согласен. Если нам обоим суждено быть повешенными, я хотел бы, чтобы сначала меня повесили на ее шее, а потом ее, голубку, на моей шее. Вот как я хотел бы!

– Да кто у тебя, дубина, будет спрашивать твоего согласия? – горячился Опивало. – Если царь велит вас повесить, то вас и повесят на одной перекладине!

– Так я не согласен, – возразил Объедало, – только на моих условиях я согласен быть повешенным.

– Джамхух, он сведет меня с ума! – воскликнул Опивало. – Да кто у тебя будет спрашивать, болван, если сам царь велит!

– Остаюсь при своем мнении, – сказал Объедало, подумав, – и при той, на шее которой…

– Джамхух, – взмолился Опивало, – я больше не могу!

– Друзья, не ссорьтесь, – сказал Джамхух, – лучше продолжим беседу о раздувающем огонь. У раздувающего огонь всегда красивое лицо, потому что раздувание огня – угодное богу дело. Душа человека тоже огонь, который нам надлежит раздувать.

– На душу Опивалы, – вдруг сказал Объедало, – лилось столько воды и вина, что она у него давно погасла.

– Вот это дурень! – хлопнул в ладоши Опивало. – Он думает, что, когда вода и вино проходят через горло, они задевают душу. Конечно, душа человека находится там, где горло переходит в тело, но она не имеет выхода к пищеводу, хотя расположена близко. Это видно хотя бы из того, что, если душа от гнева раскалена, стоит напиться холодной воды – и ты успокаиваешься. Но прямо пищевод с душой не связан. Иначе б ты, землеед, давно похоронил свою душу в съеденной земле.

Пока они так горячились, пастух раздул огонь, пододвинул полешки и оглянулся на путников. Он привстал, поздоровался с ним и пригласил их в шалаш.