Смытые волной - Ольга Приходченко

Дальше были другие вопросы, промывали мозги и шеи председателям исполкомов за плодоовощные конторы. Мне стало любопытно, может, в зале мой будущий руководитель, если я соглашусь перейти на работу в эту систему.

После совещания Федорова ждала машина, но он даже не предложил меня подвезти, сослался, что ему нужно еще в райком заглянуть. Вернувшись в управление, я выдала Воронцову случившееся как хохму, как жизненный анекдот. Эх ты, бесшабашно наивная провинциалка.

Когда дома мужу я призналась, какая со мной приключилась история, он побелел.

– Не смей молоть об этом языком. Еще неизвестно, чем все это для тебя обернется. Тебе здесь не твоя задрипанная Одесса.

Я огрызнулась, что во всем виноват он сам, его внезапный жаркий утренний пыл, который он не мог охладить, из-за него я и опоздала.

После того случая Воронцов как-то ко мне остыл, даже всем своим видом демонстрировал, что игнорирует меня.

– Я ухожу в отпуск, а после него, как только соизволите написать заявление, я вас уволю ровно через две недели, как положено. Мы вас не смеем задерживать, – не глядя на меня, жестко и четко произнес он.

Ну и катите на свою дачу, там вас семья ждет. И провожания ваши мне ни к чему. Сейчас лето, светло, что мне может угрожать. У меня муж, он меня встретит, если что. Сгоняем с ним в Серебряный бор, там допоздна народ пляжится. И забыть, забыть про эти чертовы рынки, мало ли приколов у меня в жизни было: одним больше, одним меньше. И все-таки, как в Москве все быстро и просто. Пока ты нужна, то и дружат с тобой. А как только использовали, то, как туалетную бумагу, спускают в унитаз. Или бьют ниже пояса.

Воронцову я ничего не ответила, только согнулась, как будто бы мне врезали под дых. Раз так, адью, дорогие мои ребята. Сяду-ка я в свой поезд, как польская певица Радович, и отправлюсь на поиски новой работы. А, собственно, что искать, мне же ее предлагают, попытаться, что ли, еще раз. Нет, в одно и то же место в реке нельзя войти дважды. Я уже вкусила прелесть плодоовощной системы. Правда, в Москве не базы, а конторы, но какая разница, как величать, сути это не меняет. Хрен редьки не слаще, не поднимается от названия их авторитет.

А почему, интересно, сплошные по конторам вакансии? Желающих даже ради жилья нет. Непростая работа, даже каторжная, я бы сказала. Чтобы там удержаться, сколько всего надо знать и опыт колоссальный иметь. С рынками не сравнишь. А вдруг мне ни знаний, ни моего одесского опыта не хватит? В Ленинской конторе, куда меня сватает товарищ Коршиков, я узнала, начальник планового отдела Шаров кандидатскую защитил, а как квартиру получил, тут же уволился и пошел преподавать в институт. Значит, толковый был мужик, и меня с ним будут сравнивать. Хорошо, соглашусь сесть в его кресло, а кидалово мне не устроят? Наобещают в пять коробов, и будешь это обещанное три года ждать, как гласит поговорка.

В раздумьях и сомнениях дошла почти до дома. Губы сами шепчут: у меня все замечательно, прекрасный любящий муж, свекровь, которая относится ко мне, как к собственной дочери. Семья – мой тыл, и к Москве я начинаю привыкать. Ветер разрумянил щеки, растрепал мои волосы. У «Праги» замедлила шаг. Вот в этом зале была наша свадьба, вроде вчера это случилось, а уж год почти, как я замужем. Куплю-ка я торт, подслащу мою новую трудовую жизнь. Не дрейфь, все у тебя получится. Главное – как можно быстрее заставить себя уважать как специалиста. И это зависит только от тебя. Не сумеешь – грош тебе цена в базарный день, и нечего на зеркало пенять, коль рожа крива.

Вваливаюсь домой повеселевшей.

– Что случилось, моя дорогая хранительница домашнего очага? По какому поводу пир горой и этот бисквитный торт?

Боюсь признаться, что намерена перейти на новую работу, не знаю, как муж отнесется к этому. Пьем чай, хвалим торт, болтаем на разные ничего не значащие темы, а я все не решаюсь. Будь что будет, сейчас скажу.

– Что? Куда? На эту помойку? – вспылил он. – Одной мало, так тебя перебросили на другую расчищать дерьмо. Может, тебе в ассенизаторы пойти, на говновоз по блату устроиться. Говорят, они на хлеб неплохо зарабатывают. Впрочем, детка, сама решай, ну хоть рыночной не будешь.

Я взорвалась, как сухой динамит, готова была разорвать его на части. Как он может оскорблять дело, о котором вообще ничего не знает, кроме гуляющего по Москве устойчивого слуха, что там все воруют. В его словах легко угадывался подтекст: как бы тебя, детка, не втянули, вот весело будет.

Миша тяжело вздохнул, крикнул, что уходит на работу, и был таков, я торчала на кухне и ни о чем думать не могла. В мозгу крутилась старая одесская поговорка. Ее я часто в детстве слышала от одиноких, опустошенных войной женщин, сидящих поздно вечером в нашем палисаднике, курящих папиросы и пьющих вино.