Апрельская ведьма - Майгулль Аксельссон

Биргитта опять выпрямилась и сунула под себя ладони.

— Поговорить? О чем?

— О твоем поведении. Я услышала о тебе не самые приятные вещи. Скажи-ка, чем это ты занималась в прошлую субботу?

Биргитта сжала губы, закусив их до боли.

— Ну? — допытывалась Эллен

Биргитта качнулась всем корпусом:

— Да ничем таким особенным. А что, это Маргарета с Кристиной про меня всякой фигни нарассказали? Блин, они вечно ко мне вяжутся, врут про меня и цепляются к любой ерунде. Я не понимаю, почему они...

Эллен набрала воздуху в грудь и перебила:

— Никто про тебя никакой фигни не рассказывал, Биргитта. Успокойся. Я просто услышала кое-что, и от наших девочек, и от других, и я хотела бы узнать — это правда?

Биргитта подалась вперед, по-прежнему не вынимая из-под себя ладоней, ее голос понизился до шепота:

— Что же ты такое услышала?

Эллен кашлянула и еще раз потерла вмятинки от очков на переносице.

— Я разговаривала сегодня с Марианной из комиссии по делам несовершеннолетних. Она сказала, ты в городе стала притчей во языцех. В буквальном смысле. Что некий стишок про тебя — у всех на языке. Кристина и Маргарета тоже об этом слышали, но отказались повторить и объяснить, о чем он...

Она отпустила наконец переносицу, уронила руку на колени и, вздохнув, опустила глаза:

— Вчера звонил дядя Стиг. Он тоже слышал про этот стишок. И знает его наизусть. Кроме того, он сказал, что ты легла в субботу сразу с тремя парнями. Он сам разговаривал с девушкой, которая все это видела. Комиссия ею уже занимается, Стиг сам ее отвез в какое-то заведение для девочек. Он говорит, она рассказала о тебе массу всякого, пока ехала с ним в машине. В особенности про прошлую субботу. Что ты была пьяная. Что ты лежала на траве в Вараму и позволяла троим мальчишкам, одному за другим... — Ее голос пресекся, она прижала руку к горлу и не могла больше говорить.

Биргитта сжалась в комок на диване, подобравшись, словно зверек, готовящийся к прыжку. Но пока еще не шевелилась, не шевелилась и ничего не говорила, но уже чувствовала, как сквозь стиснутые зубы начинает пробиваться тихое шипение.

Марианна! Стиг Щучья Пасть! Кристина и Маргарета! И какая-то чертова дура чистоплюйка! Когда же она со всеми ними расквитается? Когда, черт побери, она расквитается со всеми этими сволочами, которые только и думают, как бы поломать ей жизнь, как прежде поломали жизнь Гертруд! Они все хотят ее убить! Растерзать в клочья, как растерзали Гертруд своей злобой и клеветой, своими постановлениями комиссий по борьбе с пьянством и по делам несовершеннолетних! Почему нельзя было оставить их в покое? Почему им с Гертруд не позволили спокойно жить вместе, зачем было отрывать Биргитту от единственного на свете человека, с которым ей хотелось быть? Из-за этого Гертруд оказалась одна в своей квартире и умерла, а если бы Биргитту оставили с ней, не отволокли к Старухе Эллен и не держали там насильно, то никогда бы это не случилось. Потому что Биргитта всегда поворачивала Гертруд, если та болела и ее тошнило, — она с малых лет уже знала, что Гертруд нужно положить на живот, что ей нельзя лежать на спине, когда она выпила банку-другую. Но Биргитты рядом не было. Они убили Гертруд тем, что забрали от нее Биргитту! А теперь и ее очередь, и ее тоже растерзают в клочья!

И тут пришли слова. Биргитта прямо ощущала, как они подымаются из горла, они были хриплые, они были прерывистые, но вылетали из ее рта одно за другим, так, как надо:

— Вы! Убили! Ее!

Эллен отшатнулась:

— О чем ты? Кого убили?

Биргитта оскалилась, комок в горле отмяк, и неудержимо хлынули слова:

— Не прикидывайся дурой, старуха! Гертруд, кого же еще. Вы убили ее, ты и твои чертовы прихвостни. Ты, и Марианна, и Щучья Пасть!

Эллен заморгала:

— Что ты такое говоришь? Убили? Щучья Пасть?

Биргитта поднялась с дивана, она физически чувствовала, что растет все выше и выше. Вот-вот она достанет до потолка, пробьет его и окажется в квартире Хубертссона, потом прорастет сквозь чердак и снесет ко всем чертям крышу с этого проклятого дома!

Она встала посреди гостиной, расставив ноги так широко, как только позволяла ей узкая юбка, и нацелила указательный палец на кресло Эллен. Ее голос срывался, как у мальчишки-подростка, с густого баса на пронзительный визг:

— Заткнись лучше, вонючая старуха! Ты достала меня вместе со своими прихвостнями. Если бы ты, и Стиг Щучья Пасть, и Марианна не лезли в чужие дела, Гертруд была бы жива. Если бы я могла жить с ней, заботиться о ней так, как я хотела! Тогда бы она не умерла. У меня бы она осталась жива!

Эллен несколько раз менялась в лице, то белея, то краснея, то белея снова, потом тяжело, как старая бабка, поднялась с кресла и протянула вперед руки:

— Деточка моя! Биргитта, маленькая моя, я же не знала...

Биргитта отмахнулась, не желая, чтобы эти руки к ней прикасались. Все, что угодно, только не это, Биргитта никогда не даст этим рукам прикоснуться к себе! Пусть ее трогает кто угодно, другие пусть пользуются всем ее телом как им заблагорассудится, но не она! Не она! Она — никогда и ни за что!

Старуха уже заревела, крупные слезы потекли по щекам, а она все стояла, все тянула свои руки:

— Бедняжка, — шептала она. — Бедная моя Биргитта! Тебя конечно же отпустили бы обратно домой, но твоя мама сама этого не захотела. Я же с нею говорила, и она сказала, что этого не вынесет.

Проклятая старуха лжет ей в глаза! Биргитта прямо видела эту ложь, летающую по воздуху добела раскаленным огненным шаром. И вслепую молотила руками, но без толку, ее глаза ослепли, выжженные дотла, а кожа вспыхнула и мгновенно обуглилась.

Как больно!

Биргитта прижала руки к животу и, согнувшись пополам, взвыла, испустив нечеловеческий, звериный вопль. Ее разрывало! Теперь она знала, каково это — когда тебя растерзали в клочья, сейчас она упадет на пол и умрет... Оставьте меня! Оставьте! Оставьте!

Но она не умерла. Она ощутила, как отхлынула первая дикая боль и затих крик. И, медленно поднявшись, взглянула на Эллен. Старуха продолжала стоять, как раньше, только руки уронила, теперь они повисли как плети. По щекам по-прежнему текли слезы, а из носа сочилась тонкой струйкой кровь.

— Как же ты горюешь, — покачала она головой. — А я и не знала, что ты до сих пор так по ней горюешь...

И шагнула вперед, а Биргитта попятилась к стене у окна, выставив руки перед собой, и прошипела:

— Не смей меня трогать, слышишь! Я кому говорю! Не трогай меня! Я-то знаю, кто ты есть, шкура лицемерная!

Эллен остановилась, пошатнувшись, глаза тревожно блеснули.

— Что ты. — Она вытерла слезы тыльной стороной руки. — Что ты такое говоришь, Биргитта?