Сажайте, и вырастет - Андрей Рубанов

«Сидишь?» – спросил он издевательским тоном, зажигая увесистую «Гавану».

«Сижу».

«И как сидится?».

«Как всем».

«Ха! А я думал, ты не такой, как все...»

«В том-то и дело. Я ошибался».

«Делай выводы из ошибок и двигайся дальше,– небрежно призвал Андрюха. – Ты же сам знаешь: опыт – сын ошибок трудных! Это сказал Пушкин, великий афророссиянин! Учти опыт и поднимайся! Выпьешь коньяку?»

«Нет».

«Сигару?»

«Спасибо, нет».

«Как знаешь. С коньячком оно классно курится... Короче, ты все понял? Ты один раз поднялся, заработал, разбогател – и второй раз поднимешься и заработаешь...»

«Поднялся!» – передразнил я. – «Заработал!» И где теперь тот, кто поднялся? В тюрьме! И не в обычной, а в самой грязной, темной и вонючей, и не в камере даже, а – в подвале! В трюме! В таком месте, ниже которого нет. Это ты называешь словом «поднялся»?»

Нувориш молчал.

«Ладно, бог с ней, с тюрьмой, – вздохнул я. – Она когда-нибудь закончится. Тюрьма и воля – это два имени одного и того же состояния. Но чем я займусь потом? Я – нищий! Нет компаньона, нет бизнеса, нет денег, нет перспектив!»

«Начинай сначала,– повторил Андрюха. – Поднимайся. Снизу – вверх. Ты сделаешь это, потому что у тебя нет выбора...»

Из-за холода, голода и постоянной тишины банкир-шестерка виделся мне особенно контрастно. Вдруг открылись многие детали его облика, ранее незамеченные. Пальцы юного финансиста слегка дрожали. Ногти были обкусаны. Андрюха жил в страхе. Вот что мне открылось. По большому счету, и деньги он делал только для того, чтобы перестать бояться. Андрюха, да, был богатый парень, но слабак. Эта мысль проявилась в моем мозгу с такой звенящей четкостью, что я весело рассмеялся.

«Тебе смешно?» – удивился мальчик-банкир.

«Да».

«Почему?»

«Не вибрируй»,– посоветовал я.

«Я не вибрирую».

«Вибрируешь. Трясешься. И еще как. Смотри: я в полосатом клифте, нищий, голодный, сидя в карцере, – не дрожу. А ты – весь в «Кензо», сытый, пьяный и нос в табаке,– дрожишь. Боишься».

«Да пошел ты! – выкрикнул Андрюха, задетый за живое, и поперхнулся жирным сигарным дымом. – Пошел ты!»

«Сам пошел»,– спокойно ответил я.

Андрюха тут же исчез.

Если бы я знал, что говорю с мальчиком-банкиром в последний раз, то, наверное, не обошелся бы с ним так жестоко, не стал бить в больное место мальчика, не намекнул бы, что окружающий мир его страшит. Отсюда и страсть к умножению капиталов: деньги требовались мальчику лишь затем, чтобы отгородиться от пугающей действительности.

А меня уже ничего не пугало. Или почти ничего.

6

Утром трюмный не стал заходить в мой насквозь прокуренный бокс. Распахнув дверь, он остановился на пороге, вонзил зубы в губы и сказал:

– Пошли.

– Куда?

– Домой. Выходи! Я задрожал.

– Как «домой»? Ты чего, старшой? Мы же договорились! Ты обещал!

– Ничего я тебе не обещал,– отвернувшись, обронил трюмный. – Выходи, сдавай шмотки и матрас. Твой срок окончен.

– Не пойду,– тихо сказал я. – Оформляй довесок.

– Выходи, пацан! Живее!

– Сам ты пацан! Оформляй!

Вертухай поднял свою дубину. Черное резиновое дил-до, сбоку – удобная рукоять. Хороший снаряд для доказательства правоты.

– Выходи! Или я тебя так оформлю, что ты не выйдешь, а выползешь!

– Слушай, начальник, – тихо, миролюбиво, но со страстью произнес я. – Мне в хату – нельзя! Оставь меня здесь.

– Не положено. Выходи, ну!

Я повиновался.

В коридоре уже маячили с матрасами в охапку знакомые фигуры Джонни и Малого. В глазах у обоих мерцала тревога. Джонни еще держался. Малой же выглядел откровенно напуганным.

– Что будем делать? – прямо спросил я своих друзей.

– В хату пойдем,– серьезно ответил Джонни и сыграл бицепсами.

От него пахло крутым потом.

Джонни, догадался я, готовился к возвращению в родную камеру по-своему. Укрепляя мускулы. Он ожидал худшего.

– Да! – срывающимся голосом произнес Малой. И шмыгнул носом. – В хату пойдем!

Молчаливых, напряженных, нас повели наверх.

В коридоре первого этажа, в главной кишке, я увидел группу вновь прибывших. Затравленно глядя по сторонам, они сгрудились возле раскрытой двери каптерки, где некоторым новоселам – одному из пяти – все же удавалось получить от администрации казенную миску или простыню.

И тут я замедлил шаг. Один из новичков – полноватый, рыжеволосый, в нарядном спортивном костюме, чрезмерно нарядном для этого грязнейшего из грязнейших мест на всем белом свете,– показался мне знакомым. Проходя мимо, я ударил его по плечу, и он вздрогнул, обернулся. В то же мгновение мне тоже пришлось сотрястись от изумления.

– Какого черта ты здесь делаешь? – воскликнул я.

– Матрас получаю,– ответил рыжий адвокат, жалко улыбнувшись.

Ошеломленный, я не сразу нашел, что сказать несчастному дураку.

– За что тебя?

– Мошенничество, наркотики... ты же сам все знаешь. Я уловил страх и отчаяние, интенсивно излучаемые в пространство моим бывшим защитником, и против своей воли почти развеселился. Возможно, впервые в своей жизни этот рафинированный московский абориген издавал запахи попавшего в беду взрослого мужчины – не антибактериальным мылом пахло от его тела, не одеколончиками и лосьонами, а табаком и мускусом. Я же стоял напротив него злой, тощий, с голыми, сплошь в синяках и ссадинах локтями – монстр, поднявшийся со дна ада для дураков. Угловатый вшивый организм, истративший все силы в попытках выжить, но готовый на новые и новые попытки.

– Заедешь в хату – сразу отпиши мне,– торопливо сказал я. – В сто семнадцатую, на Дорогу, Андрюхе Аферисту!

Рыжий вяло кивнул. Он выглядел подавленным, кривил губу, не знал, куда деть руки. От жалости у меня заныло в груди. Я схватил его за рукав.

– Повтори!

– В сто семнадцатую,– послушно выговорил бывший лоер. – На Дорогу... Андрюхе Аферисту...

Сзади меня больно ударили по плечу.

– Не болтать! Проходи!

Ободряюще улыбнувшись Рыжему, я заскользил дальше. Домой.

В камере ничего не изменилось. Тот же кислый аммиачный дух, та же дымовая завеса. Та же спрессованная масса возле самой двери: два или три казаха, калмык, ингуш, туркмен, узбек, с десяток украинцев, гражданин Уганды и гражданин Коста-Рики. Понятный, дружелюбный, свой в доску народ.