Пошехонская старина - Михаил Евграфович Салтыков-Щедрин

– Рад бы, да не могу, благодетель: ноги не служат. Было время, плясывал я. Плясал, плясал, да и доплясался.

– Чего «доплясался»! все-то ты, старый пес, клянчишь! какого еще тебе рожна нужно!

– Оно конечно… Чужую беду руками разведу… Да ведь и другая пословица на этот предмет есть: беда не дуда; станешь дуть – слезы идуть. Вот оно, сударь, что!

– А ты привыкай! Дуй себе да дуй! На меня смотри: слыхал разве когда-нибудь, чтоб я на беду пожаловался? А у меня одних делов столько, что в сутки не переделаешь. Вот это так беда!

– Какая это беда! плюнуть да растереть…

– Попробуй! Давеча губернатор с бумагой взошел; спрашивает, какой у нас в уезде дух? А я почем знаю!

– Тсс…

– Ему-то с полагоря: бросил камень в воду, а я его вытаскивай оттоле! Чу! никак, кто-то приехал?

Струнников прислушивается и ждет. Через минуту в передней слышится движение.

– Федул Ермолаев приехал! – докладывает лакей.

Струнникова слегка передергивает. Федул Ермолаев – капитальный экономический мужичок, которому Федор Васильич должен изрядный куш. Наверное, он денег просить приехал; будет разговаривать, надоедать. Кабы зараньше предвидеть его визит, можно было бы к соседям уйти или дома не сказаться. Но теперь уж поздно; хочешь не хочешь, а приходится принимать гостя… нелегкая его принесла!

– Дожидайся! так я и отдал! – свирепо ворчит он сквозь зубы. – Зови!

Входит высокий и статный мужик в синем суконном армяке, подпоясанном красным кушаком. Это, в полном смысле слова, русский молодец, с веселыми глазами, румяным лицом, обрамленным русыми волосами и шелковистой бородой. От него так и пышет здоровьем и бодростью.

– Федул Ермолаич! сколько лет, сколько зим! Садись, брат, гость будешь! – приветствует его Струнников. – Эй, кто там! водки и закуски!

– Не извольте беспокоиться – не стану, – отказывается гость, присаживаясь, – на минуточку я… дела в вашей стороне нашлись…

– Не успел взойти, а уж и «на минуточку»! Куда путь-дорогу держишь?

– Раидина Надежда Савельевна звала. Пустошоночка у нее залишняя оказалась, продать охотится. А мы от добрых делов не прочь.

– Когда же ты от добрых делов отказываешься! скоро все пустоша по округе скупишь; столько земли наберешь, что всех помещиков перещеголяешь.

– Где нам! Оно точно, что ва́лошами[49] по малости торгуем, так скотинку в пустошах нагуливаем. Ну, а около скотины и хлебопашеством тоже по малости занимаемся.

– Сказывай: «по малости»! Куры денег не клюют, а он смиренником прикидывается!

– Зачем прикидываться! Мы свое дело в открытую ведем; слава Богу, довольны, не жалуемся. А я вот о чем вас хотел, Федор Васильевич, просить: не пожалуете ли мне сколько-нибудь должку?

– А я разве тебе должен? – шутит Струнников.

– Да тысячек с семь побольше будет.

– А я думал, только три. И когда вы, черт вас знает, накапливаете!

– Помилуйте! я и записочки ваши захватил. Половинку бы мне… с Раидиной рассчитался бы.

– Половинку! чудак, братец, ты! зачем же третьего дня не приезжал? Я бы тебе в ту пору хоть все с удовольствием отдал!

– Как же это, сударь, так?

– Да так вот; третьего дня были деньги, а теперь их нет… ау!

– Сколько уж времени, Федор Васильич, прошло!

– И больше пройдет – ничего не поделаешь. Приходи, когда деньги будут, – слова не скажу, отдам. Даже сам взаймы дам, коли попросишь. Я, брат, простыня человек; есть у меня деньги – бери; нет – не взыщи. И закона такого нет, чтобы деньги отдавать, когда их нет. Это хоть у кого хочешь спроси. Корнеич! ты законы знаешь – есть такой закон, чтобы деньги платить, когда их нет?

– Не слыхал. Много есть законов, а о таком не слыхал.

– Вот видишь! уж если Корнеич не слыхал – значит, и разговаривать нечего!

Ермолаев слегка мнется, как будто у него в голове сложилась какая-то комбинация, и наконец произносит:

– Вот что, сударь, я вам предложить хочу. Пустошоночка у вас есть, «Голубиное гнездо» называется. Вам она не к рукам, а я бы в ней пользу нашел.

– Как тебе пользы не найти. Ты и самого меня заглотаешь – пользу найдешь.

– На что же-с! В ней, в пустошоночке-то, и всего десятин семьдесят вряд ли найдется, так я бы на круг по двадцати рубликов заплатил. Часточку долга и скостили бы, а остальное я бы подождал.

– Нельзя.

– Отчего же-с? Цена, кажется, настоящая.

– Хоть разнастоящая, да нельзя.

– Помилуйте! что же такое?

– А то и «такое», что земля не моя, а женина, а она на этот счет строга. Кабы моя земля была, я слова бы не сказал; вот у меня в Чухломе болота тысяча десятин – бери! Даже если б женину землю можно было полегоньку, без купчей, продать – и тут бы я слова не сказал…

– Уговорить Александру Гавриловну можно.

– Попробуй!

Наступает минута молчания. Ермолаев испускает тяжкий и продолжительный вздох.

– А я было понадеялся, – произносит он, – и к Раидиным надвое выехал; думал: ежели не сладится дело с вами – поеду, а сладится, так и ехать без нужды не для чего.

– Стало быть, ехать нужно.

– И то, видно, ехать. Как же, сударь, должок?

– Пристал! Русским языком говорят: когда будут деньги – все до копейки отдам!

Федул Ермолаич снова вздыхает, но наконец решается сняться с места.

– Нечего, видно, с вами делать, Федор Васильич, – говорит он, – а я было думал… Простите, что побеспокоил напрасно.

Он уж совсем собрался уходить, как Струнникову внезапно приходит в голову счастливая мысль.

– Стой! – восклицает он, – лесу на сруб купить хочешь?

– Не занимаемся мы лесами-то. По здешнему месту девать их некуда. Выгоды мало.

– А ты займись. Я бы тебе Красный-Рог на сруб продал; в нем сто десятин будет. Лес-то какой! сосняк! Любое дерево на мельничный вал продавай.

– Ничего лесок. Не занимаемся мы – вот только что. Да опять и лес не ваш, а Александры Гавриловны.

– Ничего; на сруб она согласится. Она, брат, насчет лесов глупа. Намеднись еще говорила: «Только дороги эти леса портят, вырубить бы их».

– Это точно, что в лесу дороги…

– Ну, вот; скажу ей, что нашелся простофиля, который согласился вырубить Красный-Рог, да еще деньги за это дает, она даже рада будет. Только я, друг, этот лес дешево не продам!

– А как по-вашему?

– Да по сту рублей за десятину – вот как!

Сказавши это, Струнников широко раскрывает глаза, словно и сам своим ушам не верит, какая такая цифра слетела у него с языка. Ермолаев, в