Радуга и Вереск - Олег Ермаков

Яна посмеялась над неловкостью оступившегося спутника.

— Осторожно, на линии есть лужи.

— Раньше надо предупреждать, — отозвался Косточкин, отрываясь от видоискателя.

Вид у него был слегка пришибленный.

— Вода проникла в штиблеты? — участливо спросила девушка.

— Да нет, — сказал он.

— Не получается кадр?

Он пожал плечами и ответил, что и сам толком не знает.

— Мне нравится эта растерянная интонация, — призналась девушка.

— Да?

— Потому что фотографы самый самоуверенный народ на свете. Вы — исключение.

— Просто эти часы всегда как-то сбивают с толку, — проговорил он и снова посмотрел на часы, увесисто круглящиеся над стремительной, несущейся вниз железом и телами улицей, к стопам собора и дальше к Днепру.

— Показывают не совсем то время, что здесь и сейчас?

— Да.

Яна хлопнула в ладоши.

— Так и есть!.. А какое же, по-твоему, время они показывают? — спросила она с интересом.

Косточкин снова воззрился на часы, отступил немного, чтобы дать пройти женщине с подростком.

— Да не знаю. Какое-то другое. Может, как раз время Эттингера?

— У-у-у, — произнесла она, качая головой. — Век девятнадцатый.

— Почему именно…

— Потому что они похожи на те часы, что висят в кафе у Ван Гога.

— Очередной философ цвета? — спросил Косточкин, притворяясь, что не знает и этого художника.

— Этот скорее уже безумец цвета. Нам — туда. — Она махнула перчатками налево. — А истинный, скажем, философ цвета — Кандинский. Он и книжку написал про это, про цвета. «О духовном в искусстве».

— Все модельеры ее читают, — добавил Косточкин с иронией.

— И фотографам не мешало бы, — откликнулась девушка с не меньшей иронией. — А мне вообще-то повезло учиться у смешного, конечно, но великолепного Охлопьева. У него большие познания и вообще опыт исканий… Он был на Алтае еще в молодости, искал там свет Рериха, йогов. Потом вернулся и в озарении узрел, что Смоленск похож на Толедо, каким его изобразил Эль Греко в «Виде Толедо перед грозой». Смотреть надо от Днепра, естественно, в грозу…

— Ну, в грозу и не то еще можно увидеть, — сказал Косточкин.

— Он и увидел линию Толедо и с тех пор скользит по ней. Не жмется, всех желающих обучает, надеется, что и на других снизойдет благодать Толедо-Смоленска.

— Я и в самом-то Толедо не очень уловил… в чем эта благодать, — признался Косточкин.

— Правда? — спросила она, быстро на него взглядывая. — А мы с Вадимом там еще не бывали…

Косточкин развел руками.

— Могу точно сказать, что здесь интереснее.

— В Смоленске?

— По крайней мере, никакие тамошние часы и башни не задавали параметры… параметры, короче, другого измерения, что ли…

— Здорово, если не врешь, — сказала Яна.

Косточкин взглянул на нее.

— Зачем же мне врать?

— Ну-у…

Девушка начала вдруг густо краснеть, отвернулась, показала тут же рукой на пустое высокое место и сказала, что здесь стояла церковь Одигитрии, в которой служил священником историк Мурзакевич. Мимо нее и проезжал Кайсанов.

— Н-но! — воскликнула она, раздувая тонкие ноздри, сверкая глазами, поправляя выбившиеся волосы. — Нет, классно, что нас вывело на эту линию. И над ней будто вспыхивают кляксы разноцветные, да? Всяких имен и ассоциаций, ага? Ведь у каждого имени свой цвет. Павел — коричневый. Мое…

— Серебряное.

Она взглянула на Косточкина.

— Да ну?.. Нет такого вообще цвета, между прочим. Белый, что ли? Это же скучно!

— Только не мне, — жарче, чем нужно, ответил Косточкин.

— Хотя Кандинский и говорит, что, мол, да, Ван Гога оторопь брала и он мучился вопросом, может ли написать чисто белую стену. И еще что-то о безмолвии, в котором скрыты хоры… так примерно. Но в этом меня трудно заподозрить, правда же? Поговорить я люблю. Особенно если есть востроух рядом. — Она замолчала и уставилась на Косточкина, чуть склонив голову набок. — Но сам же мэтр и говорил, что все цвета звучат. Многоцветье я и люблю.

Он тоже смотрел на нее. Они стояли на перекрестке. Косточкин здесь запечатлел невидимую церковь. Он взял ее за руку. Когда перешли дорогу, Косточкин нехотя выпустил ее руку.

— Прямо как пионервожатый, — заметила она.

— Ты же не знаешь, что это такое, — возразил он, — пионерия, комсомол…