Море воспоминаний - Фиона Валпи

Каролин подошла к отцу первая и встав на цыпочки, расцеловала его в обе щеки. Кристоф стоял вдалеке неловко и отчужденно, пока сестра представляла гостью:

– Papa, это Элла.

Месье Мартэ протянул руку и пожал ее довольно влажную ладонь.

– Je suis ravi de faire votre connaissance, Mademoiselle Ella^[34].

Девушка отметила, что он обратился к ней на «вы», и в то же время улыбнулся и дружелюбно прищурился. «На самом деле, – подумала она, – вблизи он выглядит скорее усталым, чем суровым».

Из дома за его спиной появилась Марион.

– Oh là là, как поздно вы вернулись! Я уже решила, что вы на велосипедах съехали с берега прямо в океан! Идите и приведите себя в порядок к ужину. Но прежде загоните велосипеды внутрь. Похоже, сегодня ночью нас ждет буря.

Словно в знак согласия, море за дюнами лизнула вспышка молнии, быстрая, как язык гадюки, а через несколько секунд раздался раскат грома, от которого, казалось, задрожал знойный вечерний воздух.

Они ужинали в саду.

– Давайте рискнем, – предложила Марион, – а если начнется буря, мы возьмем свои тарелки и убежим в дом.

Потемнело, но вечер не принес привычной прохлады. Воздух, казалось, становился все горячее и тяжелее, и Элла обнаружила, что ей совсем не хочется есть, несмотря на аппетитный bar au beurre blanc^[35] на ее тарелке.

– Какие новости о кузине Агнес? – Каролин нарушила гнетущее молчание, усугубляемое знойным ночным воздухом.

Месье Мартэ покачал головой, вытер усы салфеткой.

– Пока ничего. Вы же знаете, сейчас французские власти практически закрыли границу. Беженцам гораздо труднее попасть в страну. Но я все еще пишу письма и уверен, что благодаря некоторым моим связям в банке нам удастся переправить семью в Париж, – обнадежил он и ободряюще похлопал жену по руке.

Каролин повернулась к Элле и пояснила:

– Мамины родственники из Австрии должны приехать и остановиться у нас на некоторое время. Сейчас, когда их страна захвачена Германией, все очень сложно. Поэтому они планируют перебраться во Францию.

Кристоф взял еще одну картофелину с тарелки в центре стола.

– Это будет утомительно. Кузина Агнес – совершенная невротичка, а ее муж – зануда.

– Ну, это только до тех пор, пока они не найдут себе постоянное жилье в Париже. К тому же дети очень милые, как бы тебя ни раздражали их родители, – парировала сестра.

– И в любом случае, большую часть времени ты будешь находиться на работе, – решительно вставил отец. Его уверенные слова тяжело повисли в воздухе, и опять воцарилось молчание.

Элла отважно предприняла попытку сменить тему разговора:

– Мне так хотелось побывать на прошлогодней Парижской всемирной выставке! Вы все посетили ее? Действительно ли она была так великолепна, как говорят?

Прежде чем ответить, месье Мартэ вновь промокнул усы салфеткой.

– Да, это было впечатляющее зрелище. Но какое нелепое сооружение построили немцы! Оно располагалось напротив русского павильона, рядом с Эйфелевой башней, безуспешно пытаясь затмить ее. Некоторые считали его элегантным и современным, – он произнес это слово с презрением, – но я нахожу грандиозную нацистскую архитектуру бесчеловечной и по масштабу, и по атмосфере. Конечно, то была демонстрация силы, и я полагаю, что именно это они и намеревались предъявить миру.

– Мы побывали в испанском павильоне, – нетерпеливо вставил Кристоф. – Там была картина Пабло Пикассо, совершенно революционная.

Отец покачал головой:

– Я думаю, что это ужасно. Едва ли все эти углы и дикость имеют смысл. И к чему изображать нечто столь ужасное в произведении искусства? Жестокая резня во время Гражданской войны в Испании – едва ли приятная тема для созерцания.

Кристоф возразил:

– Смысл искусства в том, чтобы уметь рассказать историю, когда слов недостаточно. И месье Пикассо великолепно справляется с этим в Guernica^[36].

От долгого низкого раската грома зазвенели стаканы на столе, и Марион, с опаской посмотрев на небо, вытянула руку ладонью вверх.

– Это была капля дождя?

Не обращая внимания на жену, месье Мартэ бросил на сына укоризненный взгляд и тяжело вздохнул:

– Мы уже говорили об этом раньше. Чуть меньше времени, потраченного на размышления об искусстве, и чуть больше на чтение деловых бумаг, mon fils^[37], сослужили бы тебе хорошую службу. Твой рабочий стол ждет тебя в банке. Наступит осень, и уже не будет времени думать ни о чем, кроме своей карьеры. Пора тебе отложить свои альбомы с набросками и сосредоточиться на более достойных занятиях.

Кристоф шумно вздохнул, собираясь что-то возразить. Но неожиданно мощная вспышка и почти одновременно раскат грома заставили их всех вскочить. Вода, выплеснувшаяся из стакана, который Элла держала в руке, намочила подол платья, но, пытаясь промокнуть его салфеткой, девушка заметила, что на нем становится все больше разводов – это были крупные капли дождя.

– Vite!^[38] Внутрь! – Марион принялась собирать тарелки, и остальные последовали ее примеру, спеша укрыться от ливня, начавшегося так внезапно, будто открыли кран.

В ту ночь Элла лежала в своей постели, прислушиваясь к раскатам грома и барабанящему по крыше дождю, заглушающему рев океана за дюнами, и в голове у нее кружил калейдоскоп мыслей. Лето подходило к концу. Как же ей не хотелось возвращаться в суровую, холодную серость Эдинбурга с его покрытыми сажей зданиями и уже начинающимся листопадом! Внезапно ей стало невыносимо от мысли, что ее запрут в пыльной комнате перед пишущей машинкой. И кем она будет, когда вернется туда? Конечно, не той Эллой Леннокс, которая несколько недель назад покинула вокзал Уэверли.

При мысли о расставании с Кристофом ее сердце сжалось от боли, которая пронзила каждую частичку ее хрупкого тела. Они никогда по-настоящему не целовались, если не считать целомудренных поцелуев в щеки, которыми французы обменивались просто в знак приветствия. Казалось, некая невидимая сила неумолимо притягивала их друг к другу. И когда он провел пальцами по ее лицу в тот день на пляже, она… нет, они оба почувствовали электрический разряд, такой же мощный, как удар молнии!