Намерение! - Любко Дереш

Со свадьбой надо было торопиться, поскольку молодые уже ждали пополнения. Главное – отгулять перед Великим постом, а то потом будет видно живот.

Мама, узнав, что у нее будет внук, сразу простила все обиды и вернулась домой.

Без предупреждения перед самой свадьбой появился отец. Он и Мирослав взаимно пережили легкий культурный шок, но это быстро прошло.

Все само собой наладилось.

В марте отгуляли свадьбу. Немного курило снегом, но старики говорили, что это молодым к хорошему ребенку. Хех, приколисты.

Молодого приняли в дом, и стало малость тесновато. А тут еще и у Нели пузо округлилось. Кроме того, кто-то срочно должен был ехать к бабушке Вере в село. Обстоятельства синхронно указали на меня, и в тот же день, всей семьей, порешили сдать бабулю на мое попечение. Деваться было некуда – сложил вещи в рюкзак, сбегал на вокзал, выяснил, когда поезд на Тернополь.

Домашние тем временем оценили, как это, оказывается, удобно для каждого, и испытали изрядное облегчение. На радостях устроили праздничный ужин – из деликатесов, что остались после свадьбы. Особенно радовалась Неля. Вечером я распрощался со всеми, а на рассвете, никого не разбудив, потопал себе на поезд.

Бабушка обитала не в самом Тернополе, а в селе Хоботное. От города это двенадцать километров асфальтовой дорогой (ходит автобус) или семь километров полем (пешком, что не так уж и много). Хоботное лежало в кругу лесонасаждений, за границами которого – сотни гектаров заброшенного колхозного поля.

А дальше, за полями – леса. Над Хоботным небо глубокое и бескрайнее. Земля сытная и благодатная.

Дорогой во мне заиграли веселые весенние мелодии. Так что из автобуса я высадился в игривом настроении. Всё мне улыбалось, и всё мне было в кайф. Шел по селу, насвистывал, пока не нашел знакомую с детства калитку.

* * *

Ко времени моего приезда бабуля уже вышла в полуфинал. За свою жизнь она немало попила крови и у дочек, и у зятьев. Но это было когда-то – еще до старческих болезней, до пенсии и слабости. Теперь на бабку смотрели то ли с иронией, то ли с плохо скрытым раздражением. Хотя ничего на это прямо и не указывало, родственники досрочно приписали ей старческий маразм, вероятно, руководствуясь принципом «око за око». Ведь и на склоне лет бабкиным любимым занятием оставалось говорить людям «все, что она о них думает». «Погоди-погоди, – шипела баба Вера точно так же, как и двадцать лет назад. – Появится твоя мать, я ей всё скажу. Всё, что про нее думаю».

Ой, баба Вера много кому успела сказать «всё, что думала». Потому-то дочери и рады были бы посылать из-за границы деньги тому, кто согласится обслуживать бабу Веру в качестве няньки. Но никто из тех, кто знал бабулю, не соглашался сидеть с нею ни за какие пфениги.

В хате не было телефона. Я знал, что бабушка вот-вот помрет, и для нее это тоже не было секретом. В условиях изоляции наше общение могло достигнуть незаурядной открытости.

Самое первое, про что я хотел спросить бабку, это когда она собирается помирать. Бабка долго изучала меня своими бесцветными, почти слипшимися глазками и закивала головой, словно нечто подобное как раз и предвидела. Скрипучим голосом сказала, что ничего иного от моей мамы и не ожидала. Кроме вот такого огорчения. Бабка выглядела злой и напряженной, готовой атаковать.

Я заверил ее, что я не огорчение, а наоборот, благословение Господне, ибо со мною она сможет по-настоящему расслабиться и поговорить на такие задушевные темы, про которые не посмела бы заикнуться даже перед своим батюшкой. Бабка снова смерила меня взглядом и покачала подбородком. На подбородке красовалась большая серая бородавка. Бабка сказала, что она голодная и чтоб я марш пошел на кухню и сварил ей супика, протер вилкой и накормил.

Что я и сделал. Нашел рис, прополоскал и сварил из него прекрасный суп-отвар, специально для старого желудка.

Бабка встретила суп и меня презрительным взглядом. Я сказал:

– Ешьте, бабуля, пока еще не померли, а то кто его знает, как там оно завтра будет.

И она съела все-все.

Так мы с нею и зажили.

Бабка вставала с постели не больше, чем на два часа, ну и еще при случае в клозет. Семенила все с той же палочкой, длину которой я часто недооценивал в детстве. Бабка мерзла, так что одним из заданий моего присмотра за нею было постоянно кутать ее в теплые платки и тулупы.

С утра у бабки была духовная жизнь: молилась, слушала Библию в моей озвучке. Отдавала предпочтение радостному Новому завету, более всего посланиям апостола Павла. Святой апостол Павел был бабушкиным любимцем, и она снова и снова просила зачитать его «Послание к коринфянам», с удовлетворением двигая при этом губами, словно смакуя каждое слово.

После обеда у нее начиналась жизнь мирская – бабка слушала прямые включения Верховной Рады по радио «Промень», дремала или просто лежала на кровати, снова молясь. Телевизор говорил, но не показывал – сгорела трубка.

Иногда она хотела посидеть возле окна – тогда я помогал ей залезть в высокое кресло, накрывал ноги одеялом и старательно отодвигал занавески, чтобы ей было хорошо видно.

Я ходил в город за продуктами, варил еду, а под хорошее настроение даже вытирал пыль с комодов. Бабуля однажды изрекла: «Тяжелый труд закабаляет человека, а легкий – делает его благородным». Ежедневно я, по ее повелению, подметал двор возле хаты и ощущал себя самым благородным существом во всем Хоботном. Из-за занавески выглядывало пергаментное лицо бабушки со странно затвердевшими чертами. Она не замечала меня. Немигающим желтым взглядом смотрела на пустую улицу и куда-то в поле, где набухало тучами небо. Наша хата в селе была с краю, дальше – несколько чьих-то наделов и бескрайние колхозные поля…

По вечерам, при свете ночника, мы с бабкой вели задушевные беседы про вещи настолько экзистенциальные, что нормальный человек от наших откровений немедленно сошел бы с ума. А бабушка не сходила с ума, поскольку у нее было твердое намерение умереть в здравом уме, а при случае высказать смерти все, что она про нее думает.

Гм-м, убедительно звучит: «…как бабка воспринимает факт, что помрет». Факты – это нечто неоспоримое, независимое. Например, можно изменить наше восприятие фактов, но не сами факты. Они суть действительность. С фактами приходится мириться, иначе про тебя скажут, что ты живешь в фантазиях.

Говорят: «Только факты» – то есть только то, что не вызывает сомнений.