Два царства - Людмила Петрушевская

Она стояла рядом, опустив голову, с протянутой рукой:

— Дай мне, папа, я голодная, я очень голодная.

— Ты не будешь есть эту гадость.

— Нет дай, — тяжело сказала она.

Она тянула к его карману свою гибкую, очень гибкую руку, но отец понимал, что если дочка отберет и съест этот бутерброд, она погибнет.

И тогда, отвернувшись, он вытащил сверток, открыл его и стал быстро есть это сырое сердце сам. Тут же его рот наполнился кровью. Он ел этот черный хлеб с кровью.

— Вот я и умираю, — подумал он, — как хорошо, что я раньше чем она.

— Слышите меня, откройте глаза! — сказал кто-то.

Он с трудом разлепил веки и увидел, как в тумане, разъехавшееся вширь лицо молодого доктора.

— Я вас слышу, — ответил отец.

— Какая у вас группа крови?

— Такая же как у дочки.

— Вы уверены?

— Да, это точно.

Тут же его подвезли куда-то, перевязали жгутом левую руку, ввели в вену шприц.

— Как она? — спросил отец.

— То есть, — занятый делом, тоже спросил врач.

— Жива?

— А как вы думали, — мельком ответил врач.

— Жива?!

— Лежите, лежите, — воскликнул милый доктор.

Отец лежал, слыша, как рядом кто-то хрипит, и плакал.

Потом уже хлопотали над ним, и он опять уехал куда-то, опять было зелено кругом, но тут его разбудил шум: дочь, лежа на соседней койке, громко хрипела, как будто ей не хватало воздуха. Отец смотрел на нее сбоку. Ее лицо было белым, рот приоткрылся. Из руки отца в руку дочери шла живая кровь. Он сам чувствовал себя легко, он торопил ход крови, хотел, чтобы она вся излилась в его ребенка. Хотел умереть, чтобы она осталась жива. Затем он оказался все в той же квартире, в огромном сером доме. Дочери не было. Он тихо пошел ее искать, осмотрел все углы этой роскошной квартиры со многими окнами, но никого живого не нашел. Тогда он присел на тахту, а потом прилег. Ему было спокойно, хорошо, как будто дочь уже устроилась где-то, живет в радости, а ему можно и отдохнуть. Он (во сне) стал засыпать, и тут появилась дочь, вихрем вступила в комнату, сразу оказалась рядом как вертящийся столб ветра, завыла, затрясла все вокруг, впилась ногтями в сгиб его правой руки, так что вошла под кожу, сильно закололо, и отец закричал от ужаса и открыл глаза. Врач только что вколол ему в вену правой руки укол.

Девочка лежала рядом, дышала тяжело, но уже не так скрипела. Отец привстал, опершись на локоть, увидел, что его левая рука уже свободна от жгута и перебинтована, и обратился к врачу:

— Доктор, мне надо срочно позвонить.

— Что звонить, — откликнулся доктор, — пока звонить нечего. Ложитесь, а то и вы у меня… поплывете…

Но перед уходом он дал все-таки свой радиотелефон, и отец позвонил домой жене, однако никого не было. Жена и теща, видимо, рано утром одни поехали в морг и теперь метались, ничего не понимая, где труп ребенка.

Девочке было уже лучше, но она еще не пришла в сознание. Отец старался остаться рядом с ней в реанимации, делая вид что умирает. Ночной доктор уже ушел, денег у несчастного больше не было, однако ему сделали кардиограмму и пока оставили, видимо, ночной доктор о чем-то все-таки договорился, или же кардиограмма была плохая.

Отец размышлял о том, что предпринять, — спуститься вниз он не мог, звонить не разрешали, все были чужие, занятые. Он думал, что же сейчас должны чувствовать его две женщины, его «девочки», как он их называл всех скопом — жена и теща. Сердце его сильно болело. Ему поставили капельницу, как и девочке.

Затем он заснул, а когда проснулся, дочки рядом не было.

— Сестра, а где девочка, здесь лежала?

— А что вы интересуетесь?

— Я ее отец, вот что. Где она?

— Ее повезли на операцию, не волнуйтесь и не вставайте. Вам нельзя.

— А что с ней?

— Не знаю.

— Милая девушка, позовите доктора!

— Все заняты.

Рядом стонал старик, за стеной кто-то, похоже что молодой врач, видимо, проделывал какие-то манипуляции со старухой и переговаривался с ней как с деревенской дурочкой, громко и шутливо:

— Ну… Бабуля, супу хочешь? (Пауза.) Какого супу хочешь?

— Мм, — мычала старуха каким-то нечеловеческим, жестяным голосом.

— Хочешь грибного супу? (Пауза.) С грибами хочешь? Ела с грибами суп?

Вдруг старуха ответила своим жестяным басом:

— Грибы… с рогами.

— Ну молодец, — крикнул врач.

Отец лежал и беспокоился, где-то делают операцию его девочке, где-то сидит ополоумевшая от горя жена, рядом дергается теща… Его посмотрел молодой врач, опять сделали укол, наступил сон.

Вечером он тихо встал и, как был, босой, в одной рубахе, пошел вон. Добрался до лестницы незамеченным и пошел вниз по холодным ступеням, как привидение. Спустился до подвального коридора, пошел по стрелке, на которой было написано «Отделение патанатомии».

Тут его окликнул какой-то тип в белом халате:

— Больной, вы что тут?

— Я из морга, — вдруг ответил отец, — я заблудился.

— Как это из морга?

— Я вышел, но там остались мои документы. Я вернулся, но где это?

— Ничего не понимаю, — сказал этот белый халат, взял его под руку и повел по коридору. А потом все-таки спросил:

— Вы что, встали?

— Я оживел, никого не было, пошел, а потом решил все же вернуться, чтобы зафиксировали.

— Чудно, — ответил провожатый.

Они пришли в отделение, но там их встретил матом фельдшер. Отец выслушал все его возражения и спросил:

— И дочь моя здесь, она должна была поступить после операции.

Он назвал фамилию.

— Да нету, нету ее! Все мозги проели! Утром искали! Нет ее! Всех тут раком поставили! Этот еще психбольной! Из дурдома сбежал, что ли? Откуда он?

— Там в переходе между корпусами пасся, — ответил белый халат.

— Да вызывай ты охрану, — опять заматерился фельдшер.

— Дайте мне позвонить домой, — попросил отец. — Я вспомнил, я в реанимации лежал на третьем этаже. Память отшибло, я после взрыва на Варшавке сюда попал.

Тут белые халаты замолчали. Взрыв на Варшавке произошел сутки назад. Его, дрожащего, босого, отвели к столу, где стоял телефон.

Жена взяла трубку и тут же стала рыдать:

— Ты! Ты! Где ты бродишь! Ее труп увезли, мы не знаем куда! А ты шляешься! И ни копейки в доме! Даже на такси не могли найти! Ты забрал, да?