В одежде человека - Леена Крун

У меня появилась возможность послушать и другие оперы, но ни одна из них не нравится мне так, как «Волшебная флейта». Я узнал, что такое тенор, либретто и речитатив. Иногда по вечерам, выключая свет в зале и коридорах, я сам пробовал петь. Однажды я даже отважился забраться на сцену и, подражая герою оперетты, пропел песенку собственного сочинения:

Я танцую и пою, словно птица в вышине,

И кафтаны не мешают, хоть и много их на мне.

Золоченые одежки, элегантные вполне,

Но сидят на мне, наверно, как подпруга на свинье.

Неожиданно из темноты зрительного зала, оттуда, где горела красная табличка с надписью «выход», послышались громкие аплодисменты.

— А у вас хороший голос, — сказал кто-то. — Не хотите ли попробовать петь в хоре?

Это был руководитель хора, его жена забыла в зале свою меховую накидку, за которой он вернулся. Он нашел накидку, а заодно и меня. Так я начал петь в группе теноров в последнем ряду.

— Боюсь, солировать вам никогда не придется, — сокрушался он. — Голос у вас замечательный, но герой-любовник из вас не выйдет. Фигура, большой нос, короткие ноги… Ну, вы понимаете.

Конечно, я все понимал. Люди считали меня малопривлекательным, хотя в свое время я был одним из самых красивых молодых пеликанов на всем побережье. Но коли уж я затеял эту игру, мне приходилось принимать ее правила.

Сначала я совсем не разбирался в нотах и пел только на слух, повторяя слова вслед за другими хористами. Я все время боялся, что кто-нибудь заметит мою безграмотность. Но постепенно я понял, что все эти крючочки на бумаге подчиняются строгим правилам: чем выше на строчках располагались черные точечки, тем выше мы пели, и наоборот. Так и получилось, что я выучил нотную грамоту раньше, чем буквы.

Зарплата в хоре тоже была крошечной, и вскоре я стал подумывать о дополнительном заработке. Когда руководитель сказал, что я не гожусь в солисты, поначалу я расстроился, но потом решил, что могу попробовать петь где-нибудь еще. Ведь я не просто умел хорошо петь, а сам сочинял песни, и, по-моему, неплохо. Я подумал, что, возможно, найдутся люди, готовые заплатить за то, чтобы послушать, как я пою.

Так и вышло. Я стал дважды в неделю петь по вечерам в одном ресторане. Хозяин ресторана попросил исполнять побольше смешных песен, и я их специально для этого написал. Многие из них не имели никакого смысла, но публике нравились.

В ресторане у меня появился свой аккомпаниатор, пианист Унтамола, с которым мы вскоре подружились. Тщедушный старик Унтамола страшно много курит, все руки у него в бородавках, но это не мешает ему великолепно играть на пианино — он настоящий артист. Когда я спел ему свою первую песню, Унтамола сказал, что я тоже настоящий артист. Это была колыбельная, я тебе ее тоже обязательно спою, но чуть позже. А вот песенка про индюшку ему не понравилась, но зато она стала настоящим хитом в ресторане:

Кухарке помочь захотела Индюшка

И перья себе ощипала.

«Теперь поплотнее набейте мне брюшко» —

Довольная птица сказала.

Но рисом, грибами и сладким изюмом

Никто не набил простодушную.

Кухарка все утро истошно кричала:

«Индюшка-то наша — бэушная!»

Каждый раз, когда я пел «Индюшку», Унтамола становился мрачнее тучи и нарочно фальшивил в знак протеста. Я же делал вид, что ничего не замечаю, и продолжал петь. Но стоило мне начать другую песню, как старик сразу менялся.

Так моя жизнь постепенно наладилась. Уже скоро год, как я живу среди людей. У меня есть квартира и работа, появились даже друзья — Унтамола, а теперь и вы. И хотя мое теперешнее положение позволяет перевезти сюда семью, я все же пока не решаюсь. Меня терзают сомнения: стоит ли. Не будет ли это ошибкой? Мои дети наверняка уже выросли и не помнят ни меня, ни моей затеи с переездом.

Много ночей я провел, расхаживая взад и вперед по тесным комнатам и размышляя о своей жизни. Не раз я уже был готов все бросить и вернуться обратно к родным берегам, но какая-то неведомая сила — любопытство, привычка или упрямство — заставляет меня каждый раз возвращаться в ванну, где я сплю.

Я стал человеком, в этом все дело. Я превратился в настоящего человека, и случилось это гораздо быстрее, чем я мог себе вообразить. Здесь, в городе, у меня есть то, без чего мне сложно теперь себя представить и от чего невозможно отказаться.

Например, опера. Разве есть там, на берегу, среди гранитных утесов или камышовых заводей, опера? Нет! Ничего подобного там нет. Конечно, есть искусные исполнители свиста и трелей, а еще там кричат чайки и крякают утки, там поет ветер, шумит море и журчит ручей.

Я слышал, как люди говорят о «большой симфонии природы», но все эти звуки — никакая не симфония: у них нет вступления, концовки и кульминации. Человеком я научился ценить законченность и целостность, уважать стремления и идеи, бережно относиться к тому, что сделано, продумано и выстроено.

Теперь у меня появились новые сомнения. Смогу ли я снова стать птицей? Буду ли достойным отцом и любимым мужем для своей семьи? Поймут ли они меня таким, каким я стал? Пойму ли я их? О, муки сомнения, если бы я знал, как от вас избавиться!

Мне кажется, что даже внешне я все больше стал походить на человека, что мои крылья постепенно превращаются в пальцы, клюв становится носом, а лапы уже напоминают ступни. У меня стали выпадать перья, и я не удивлюсь, если в скором времени стану совсем голым, как человек.

Домой засветло

— Боже мой, да вы уже спите?

— Нет, нет, что вы! — Эмиль тряхнул головой, которую то и дело ронял на грудь.

— Какой же я невоспитанный пеликан, ведь уже совсем поздно. Что скажут ваши родители?

— Папа ничего не скажет. Он с нами не живет. А мама допоздна на работе, она не будет ругаться.

— А ваша мама знает, что я птица?

— Она в это не верит. Я ей рассказал, но она не поверила.

— Ну, может, так оно и лучше. Я очень признателен, что вы так внимательно меня выслушали. Но прежде чем вы уйдете, позвольте, я спою вам свою «Маленькую колыбельную».

Эмиль с радостью согласился, и пеликан запел:

Придешь ли засветло домой,

Детеныш большеротый мой?

Коль ночь на землю упадет,

Никто дороги не найдет.

Метнется рыба в глубине,

На дно опустится во сне,

Успев домой до темноты.

Вернись же засветло и ты.

Спешит сынок улитки в дом,

Хоть дом его всегда при нем.

До темноты захлопнет дверь,

И не найдешь его теперь.