Кукольник - Лиам Пайпер

Дион Баро, венгр по национальности, на чьей груди алел красный треугольник политического заключенного, всегда первым вызывался в добровольцы даже тогда, когда его никто не просил. Он непременно хотел быть среди тех, кто встречает товарняк с евреями, цыганами, свидетелями Иеговы, поляками, христианами и такими же венграми, как он сам. Дион заманивал их в газовые камеры, где заключенные раздевались догола, а затем шли в герметично закрывавшиеся помещения, с потолка которых свешивались фальшивые лейки душа. Там люди находили свою смерть.

Когда заключенные выходили из вагонов, Дион первым рысью спешил к ним и принимался горячо пожимать им руки.

– Пошли, пошли, бедолаги! – подгонял он их. – У вас просто ужасный вид. Ступайте туда и вымойтесь. Потом вы переоденетесь в добротную теплую одежду. Вот туда, ступайте вот туда!

Он суетился, помогал тем, кто с трудом волочил ноги, призывал заключенных не обращать внимания на солдат, слоняющихся в толпе без дела, а торопиться в уютное убежище «душевых».

– Повесьте одежду на крючки. Аккуратнее. Каждый вешает одежду на свой крючок. Чем быстрее вы примете душ и оденетесь, тем скорее вы воссоединитесь со своими семьями.

Натыкаясь на несговорчивых, Дион принимался импровизировать.

– Быстрее. Быстрее! Вода остынет. Если вам придется мыться холодной водой, пеняйте на себя, – трещал венгр, вплетая в свою речь прибаутки. – Быстрее! Быстрее! Потом вас ждет хлеб и суп. Посмотрите на меня! – Со сдавленным смешком Дион приподнимал робу и хлопал себя по животу. – Тут кормят до отвала.

Когда новоприбывшие оказывались внутри, радостная маска сползала с его лица, сменяясь угрюмостью. Дион закуривал сигарету, которую находил в одежде, оставленной в предбаннике, и терпеливо ждал, пока крики смолкнут.

Когда ночью в бараке кто-то из членов зондеркоманды начинал бранить его за ту радость, которую Дион проявлял во время встречи заключенных, сожалений венгр не выказывал.

– Я хочу выжить, – со злостью говорил он. – Меня в Будапеште ждет невеста. Ее семья имеет большие связи.

Энтузиазм, проявляемый Дионом, его готовность во всем помогать нацистам способствовали тому, что он получал более теплую одежду, лучшую еду, время от времени – сигареты и коньяк; он даже мог посещать бордель, организованный нацистами, куда они пускали и особо отличившихся коллаборантов. Если бы у Аркадия спросили, он бы признался, что, подобно другим членам зондеркоманды, не имеет планов на будущее, а лишь старается прожить хотя бы еще один день.

Дион умер тогда, когда, докурив сигарету, отправился собирать трупы, чтобы перетащить их в топки крематория. Схватив за ногу мертвую женщину, он дернул ее, высвобождая из пирамиды лежащих сверху почерневших и посиневших трупов, и вдруг узнал в ней свою невесту. Нет, она не хлопотала дома о его освобождении. Она сама была узницей… а теперь стала мертвой узницей. Дион не мог успокоиться. Он рыдал и бушевал до тех пор, пока эсэсовцы, потеряв терпение, не избили его до полусмерти. Лицо венгра превратилось в месиво. Дышал он с трудом, со свистом. Воздух едва проникал в легкие, сжатые сломанными ребрами.

Дион валялся так до конца смены, а вокруг его тела образовалась лужа быстро стынущей крови. Вечером другие члены зондеркоманды, работавшие вместе с венгром, подняли его на руки, отнесли в барак и положили там на полу. Он лежал, никому не интересный, пока его стоны не разбудили соседей по бараку. Тогда они ударами ног заставили венгра замолчать.

Когда закончилась смена Аркадия и он вернулся в барак, ему с первого взгляда стало ясно, что долго Дион не протянет. Аркадий все же оставался в душе врачом. Клятвы Гиппократа он, конечно, не давал, но знал, что делать, и начал действовать. С помощью пачки сигарет Аркадий подкупил одного из капо. Ему принесли чайник горячей воды. Разорвав постельное белье на полосы, Аркадий промыл раны на лице и теле Диона так тщательно, как только смог. Нос венгра был сломан. Сжав ребрами ладоней нос, Аркадий рывком поставил хрящи на место. Дион застонал, но не очнулся. Скомкав хлопковые нити в небольшие шарики, Аркадий окунул их в воду и промыл места, где венгру выбили зубы из десен. Он засунул другие маленькие хлопковые комки Диону в рот, чтобы остановить кровотечение. Решив, что больше все равно сделать не сможет, Аркадий вымыл окровавленные руки остатками теплой воды и поднялся на ноги. Только теперь он заметил, что за ним наблюдают.

Кончик сигареты тлел во тьме.

– Ты врач? – спросил по-немецки мягкий голос.

Аркадий отрицательно покачал головой:

– Нет, я крестьянин.

– Ты должен понимать: врать мне – это глупо.

Аркадий пожал плечами.

– Я учился на врача… почти пять лет, но потом началась война, и ваши закрыли все университеты.

– Как тебя зовут?

Аркадий, не задумываясь, назвал порядковый номер, вытатуированный у него на руке. Его быстро научили поступать так, имея дело с эсэсовцами.

– Нет, – произнесла тень. – Я хочу знать, как тебя зовут.

– Аркадий Кулаков. А вы?

Тень выступила вперед и протянула ему руку:

– Доктор Дитер Пфайфер. Так ты владеешь скальпелем?

Аркадий рассмеялся.

– Вы дадите мне скальпель?

– А тебе этого хочется?

– Вы доверите мне скальпель?

– Доверие надо заслужить.

Врач докурил сигарету, выбросил окурок, зажег другую и протянул ее Аркадию.

– Мне нужен ассистент для помощи в моих исследованиях. Патологическая анатомия, анализ крови, вскрытие…

– Спасибо, но при всем уважении мне бы не хотелось работать на нацистского врача.

Немец, прищелкнув языком, нахмурился.

– Возможно, так оно и есть, но я предлагаю тебе спасение от смерти, бессмысленной, мучительной смерти, которая для тебя не за горами.

Пфайфер понизил голос и склонился к Аркадию так, чтобы другие заключенные, наблюдавшие за ними со своих нар, не смогли подслушать.

– Это не первая зондеркоманда и не последняя. Через месяц тебя казнят, а на твое место поставят другого, если, конечно, ты вообще протянешь так долго.

Внезапно врач подался вперед и схватил Аркадия за отворот его шинели, которую тот носил поверх полосатой лагерной формы. Рванув ткань в сторону, немец увидел розовый треугольник, пришитый к робе над сердцем.

– Твои товарищи знают, из-за чего ты попал сюда?

Теперь немец говорил громче, и скрывавшиеся в сумерках члены зондеркоманды могли без труда уловить то, что он говорил.

– Думаешь, они проявят снисходительность? До тебя здесь был другой. Заключенные вывели его на чистую воду. Поверь мне на слово: его смерть была ужасна даже по меркам этого ужасного места.

Аркадий покраснел. В нем боролись злость, чувство попранного достоинства и… страх.