Порно - Ирвин Уэлш

— Нам не хватает рабочих рук, Рент, — говорит он, барабаня по пустой коробке. — Где эта твоя пташка, Краут? Судя по всему, с появлением Дианы она позаброшена-позабыта?

Я продолжаю работать, памятуя свой старый принцип: Псих и твоя личная жизнь — две вещи несовместимые. И в этот раз он не сделал ничего, чтобы меня переубедить.

— Не твое дело. Сиди, пакуй и не выебывайся, — говорю я ему и думаю про себя, а правда, где она в самом деле; я продолжаю надеяться. Я опускаю голову пониже, чтобы он не прочел эту надежду в моих глазах.

Я прямо чувствую, как на меня светят эти огромные лампы.

— Будь осторожен с этой Дианой, возобновление старых связей и все такое, — говорит он. — У нас, в Италии, есть хорошее выражение про разогретый суп. Он никогда не бывает по-настоящему вкусным. Подогретая капуста. Minestra riscaldata!

Мне очень хочется въебать этому мудаку по морде. Но вместо этого я ему улыбаюсь.

Потом он как будто о чем-то задумывается и наконец кивает, вроде как с одобрением.

— Ну, по крайней мере у нее правильный возраст. Никогда не встречайся с бабами за тридцатник. Это желчные и язвительные коровы с давно установленной программой. На самом деле лучше всего, если бабе меньше двадцати шести. Но только не молоденькие нимфетки, они какие-то недоделанные и быстро надоедают. Нет, с двадцати до двадцати пяти — вот самый правильный возраст для женщины, — говорит он и начинает швыряться в меня хламом из своего загашника предпочтений. Я получаю все старые экземпляры: кино, музыка, Алекс Миллер, Шон Коннери, — и парочку новых: бабы с «химией», в смысле, завивка такая, шлюхи на крэке, Алекс МакЛейш, Фрэнк Сузи, телеведущие, кино про наркоту.

Он все говорит и говорит, но меня это мало волнует. Я мог бы, к примеру, ответить что-нибудь вроде: по сравнению с «Солярисом» «2001-й» сосет, а потом долго выслушивать, как он будет с пеной у рта доказывать мне обратное. Опять же я могу подождать, пока он сам это скажет, и начать отстаивать противоположную точку зрения. И мы смотрим друг на друга с таким вызовом во взглядах, как будто согласие между нами, даже если бы мы и вправду сошлись во мнениях, приравнивалось бы к занесению нас в ряды латентных гомиков. Правда, меня это тоже не очень ебет, причем не ебет настолько, что мне даже лень сообщать ему об этом.

Я засовываю очередную бумажку с задницей Никки в коробку и понимаю, что у меня тихо едет крыша. У Никки просто отличная задница, без сомнения, но когда ты засовываешь ее изображение в трехсотую по счету коробку, она как-то теряет свою привлекательность. Может быть, порнографические картинки действуют только при однократном просмотре, может быть, по накоплении критической массы они снижают твою чувствительность и ослабляют сексуальное влечение? А Псих продолжает гнать: планы, предательства, тонкий и ранимый человек, окруженный торчками, работягами, подонками, неудачниками, шлюхами и бабами, которые понятия не имеют, как правильно одеваться.

Я мычу в знак согласия. Но тут Псих начинает трясти меня и орать:

— Рентой! Ты чего, бля, совсем Ли Ван?

Я слегка задзабыл рифмованный сленг Лейта и не в курсе последних нововведений, поэтому до меня доходит не сразу. — Нет.

— Тогда, бля, слушай, придурок! Охуенная маза! — Что?

— Я сказал, что хочу выпить чаю из чашки тонкостенного фарфора, — говорит он. Он понимает, что наконец привлек к себе мое внимание, потому что я ни хера не понимаю, о чем он говорит. Потом он озирается по сторонам и все же снисходит до объяснений.

— Нет, на самом деле я хочу выпить чай в той среде, где это как культ, все эти церемонии, вся херня. — Он поднимает кружку с эмблемой «Аякса». — А тонкостенный фарфор — это такая метафора, — говорит он и вдруг бросает коробку от видеокассеты и резко встает. Кадык у него ходит ходуном, как поросенок в желудке у змеи.

Потом он швыряет кружкой об стену, и я вздрагиваю, когда она разлетается на куски.

— Ты что, охуел, это же чашка Миза, — говорю я.

— Прости, Марк, — кротко отвечает он, — это все нервы. Слишком много кокса в последнее время. Надо бы взять себя в руки.

Мне никогда особо не нравился кокс, но очень многие, кого я знаю, тоже его не любят, но тем не менее продолжают загонять его себе в носоглотку. Просто потому, что он есть. Люди пихают в себя всякое дерьмо, которое причиняет им кучу вреда, лишь потому, что они могут себе это позволить. Наивно было бы думать, что наркотики можно как-то изъять из современного общества потребителей. Тем более что в качестве продукта они помогают определить, из кого это самое общество состоит.

Проходит еще два напряженных, тошнотворных часа, и мы наконец заканчиваем свою не в рот ебаться важную работу. У меня все руки в мозолях, пальцы болят, запястья ноют. Я смотрю на стопку видеокассет, что возвышается перед нами. Ну да, теперь у нас есть «продукт», как любит называть это Саймон, готовый для распространения в Каннах. Я до сих пор не могу поверить, что он пробил нам участие в Каннском фестивале. Не в самом Каннском кинофестивале, разумеется, а в фестивале порнофильмов, который проходит параллельно с основным. Я слышу это каждый раз, когда он разговаривает по телефону с очередной бабой, иногда мне кажется, что ничем другим он вообще не занимается, и это действует мне на нервы.

— Это таки да кинофестиваль. И он таки да проходит в Каннах. Так в чем проблема, бля?

Я просто счастлив свалить наконец с этого склада и вернуться в город. В этот раз мы решили шикануть и поселились в Американском Отеле на Лейдсеплейн. Я пару раз пил в местном баре, но никогда, никогда не думал, что мне доведется здесь поселиться. Мы сидим в баре и платим за напитки бешеные бабки. Но мы можем себе это позволить. Да, теперь можем.