Ароматы кофе - Энтони Капелла

Я поднял глаза:

— Если вы имеете в виду мой кофе, он наивысшего качества.

— Я не ваш кофе имею в виду. — Он положил на стойку свою шляпу. — Я пришел поговорить с вами о моей жене.

— Ах, так!

Я продолжал свое занятие.

— Врачи сказали, что если она продолжит голодовку, это убьет ее.

— Это те самые, которые прежде объявляли ее истеричкой?

— Нет, другие. — Он помолчал. — Ее поранили. Попытка кормить ее насильно обернулась неудачей. Видимо, они повредили ей легкие.

Потрясенный, я уставился на него.

— Нам необходимо вызволить ее из тюрьмы, — сказал он. — Или хотя бы отвести от нее опасность.

Наконец я обрел дар речи:

— Так убедите же свое правительство предоставить женщинам право голоса!

— Вы же знаете, это не произойдет никогда.

Он провел рукой в перчатке по волосам. Внезапно я заметил, какой измученный у него вид.

— Правительство никогда не уступит. Кроме всего прочего, это будет превратно понято нашими недругами. Империя должна оставаться несокрушимой, но есть еще силы в Европе, которые готовы воспользоваться нашим внутренним кризисом… То, что делает Эмили, опасно для всех нас.

— Зачем вы мне все это говорите?

— Потому что вас она может послушать, даже если к моим просьбам остается глуха.

Я подумал: должно быть, ему стоило немалой смелости или, по крайней мере, железных нервов, чтобы прийти сюда.

— Сомневаюсь, — сказал я, качая головой.

— Но вы должны попытаться!

— Если я правильно понял, не она пожелала, чтобы ее отговаривали?

— Вы любите ее?

Было странно говорить об этом, и в первую очередь с ним. Но момент был необычный.

— Да, — ответил я.

— Тогда помогите мне ее спасти. Напишите ей, — не отставал Брюэр. — Скажите, что довольно с нее протеста, теперь в борьбу могут вступить и другие. Скажите ей, что вы не хотите, чтобы она пускала под откос всю свою жизнь.

— Если я ей такое напишу, — сказал я, — и мое письмо ослабит ее решимость, она мне этого никогда не простит.

— Но это просто необходимо сделать. Ради нее самой, пусть не для нас. — Он взял свою шляпу. — Есть еще нечто, что вам надо бы знать. В правительстве поговаривают о принятии нового законопроекта. Это позволило бы им на законном основании выпускать из тюрем тех, кто начинает голодовку.

— Для чего все это? — озадаченно спросил я.

— Разумеется, для того, чтобы голодающие не умирали в тюрьмах!

— Но ведь если они их выпустят, те выйдут на свободу и создадут еще большие волнения в народе?

— Только, если у них сохранится здоровье. И если оно у них сохранится, то их арестуют снова, и они снова попадут в тюрьму. И тогда, если они умрут, то умрут не как жертвы в тюрьме, а в больнице как инвалиды. Так что, как видите, ее протест в конечном счете ничего не изменит, даже для ее движения. Вы должны написать ей письмо. Вы напишете ей?

— Не могу вам обещать. Я подумаю над этим сегодня….

— И последнее, — перебил он меня. — Если вы убедите ее прекратить все это, я дам ей развод.

— Не думаю, что ей нужен развод, — медленно произнес я.

— Напротив, он ей нужен. Но я не с ней говорю об этом. Я говорю с вами. — Он смотрел на меня без тени волнения. — Если вы сможете убедить ее жить, Уоллис, она — ваша. В снимаю с себя ответственность за нее.

Он ушел, а я раздумывал над тем, что он сказал. У меня не было ни малейших иллюзий в отношении его мотивов. Хотя я не сомневался, что по-своему он любит Эмили, Брюэр принадлежал к такому типу людей, для кого любовь неотделима от его собственных интересов. Если все, что он сказал мне, правда, и Эмили обречена, это могло бы выставить его в дурном свете. Тогда сказали бы то, что сказал и я, — он позволил своему правительству убить собственную жену, в то время как все видел и бездействовал. В таком случае ему лучше всего бы с ней развестись.

Брюэр был политик: он нашел наилучший способ воздействия на меня. Что не умаляло очевидного: он был прав. Мое письмо, где бы я убеждал Эмили верно найденными словами, что она и так уже много сделала, смогло бы поменять ее решение. Пусть она упряма, но я слишком хорошо знал ее, чтобы найти для доводов верные слова.

Я не мог представить себе мир, в котором не будет ее. Я любил ее, я хотел, чтобы она жила. А станет ли она когда-нибудь моей женой или нет… Я слишком хорошо знал ее, чтобы поверить в такое. Но я мог хотя бы надеяться.

В конце концов, после стольких лет мы имели шанс стать счастливыми.

Я засиделся запоздно, выпивая кофе чашку за чашкой. Наконец, взяв бумагу и перо, уже перед самым рассветом я написал свое письмо.