У нас в саду жулики - Анатолий Михайлов

2

Я спускаюсь по лестнице и выхожу на Пушкинскую. Напротив памятника Александру Сергеевичу, откинувшись на спинку скамейки, полулежит Глеб. Вместо кудлатой шевелюры – всклокоченные патлы, а на обрубленной фаланге пальца – уже не совсем свежий бинт.

Глеб открывает глаза и, пытаясь подняться, протягивает мне петушка. Не выпуская моей ладони, теперь стоит и качается. Все продолжая раскачиваться, хватает меня за рукав и уже на ходу, обернувшись, осеняет Александра Сергеевича крестом.

…Прямо на асфальте, исполняя обязанности рекламного агента, лежит бомж. Глеб останавливается, и мы заворачиваем в разливуху. И, к моему удивлению, Глеб как-то вмиг оживает.

Ему – сто пятьдесят и запивон. А закуси не надо.

– Возьми апельсиновый сок.

Нет, лучше стакан спрайта.

Ну, ладно, можно еще и закусь. Глебу понравилась ветчина.

– И еще, – говорю, – бутерброд с ветчиной.

Буфетчица улыбается. Неужели узнала? Ведь это Глеб Горбовский.

Я живу у вокзала.

В каждом поезде гость.

Тот привозит мне сало.

Этот – семечек горсть.

Правда, во времена Глеба этой разливухи еще и не было в помине. Но, значит, была другая.

Когда брали водку, теперь удивляется Глеб.

– А ты?

– Я, – объясняю, – потом. Дома.

Хотел помочь ему нести, но Глеб запротестовал. Он сам.

Спрайт не пошел, а водка уже проскочила.

Кивает на спрайт:

– Допей… я не заразный…

Достал из кармана платок и, накинув на «закусмон», аккуратно законсервировал.

Подумал и засунул в карман.

– Пригодится.

…Мы уже с ним в метро. Глеб вытаскивает удостоверение и, шатаясь, протягивает его дежурной.

Я поддерживаю Глеба за локоть:

– Он со мной.

Неужели не пропустит? Ведь это же Глеб Горбовский!

Человек уснул в метро,

обнимая склизь колонны…

Пропустила.

Глеб садится на ступеньки и тюкается головой о балюстраду. И откуда-то снизу металлический голос делает нам с Глебом замечание. Сидеть на ступеньках не положено.

При сходе с эскалатора приходится Глеба подхватывать. Как будто мешок, который может на ступеньках застрять. Сейчас рассыплется, и эскалатор остановится. И подойдет милиционер.

Мы стоим на платформе, и чтобы Глеб не свалился на рельсы, я его то и дело отодвигаю. Как непослушного малыша. Зато уже в вагоне сразу подталкиваю на свободное место. Глеб тут же плюхается на сиденье и закрывает глаза.

Коронованный под нулевку, прямо над Глебом, как с иголочки – задумчивый богатырь. (И рядом – с точно такой же прической – его двойник.)

Вдруг наклоняется и с шаловливым воплем «Хайль!» вскидывает вперед правую руку.

Глеб поднимает голову и как будто просыпается:

– Храни тебя, Господь!

Бритоголовый еще раз повторяет «Хайль!», и его двойник, словно приглашая присоединиться, заразительно хохочет.

Глеб опять поднимает голову:

– Говно… – и, насупившись, показывает кулак.

Пассажиры откладывают газеты и, в предвкушении надвигающейся опасности, обеспокоенно застывают.

Бритоголовый вытаскивает из-за пазухи наручник и, напоминая героя моего детства Бабона, двигает желваками скул.

Глеб еще раз поднимает голову и повторяет:

– Говно…

Бритоголовый надевает наручник себе на запястье и, сцепив свое запястье с поручнем, едет по нему, как по рельсу. Возвратившись обратно, неожиданно на одной руке повисает и, качаясь пудовыми башмаками, все с тем же воплем «Хайль!» теперь поворачивается ко мне.

Какое страшное лицо.

Глаза ночные – без просвета,

и губы налились свинцом…

Кому-то будет он отцом,

чье тело будет им согрето?

Он громко пьет из кружки пиво,

и жмется очередь тоскливо.

Диктор объявляет остановку, и опустившимся занавесом «веселые ребята» испаряются.

…Мы водружаемся на эскалатор, и Глеб опять садится на ступеньки. Только теперь уже не по ходу, а против движения. И механический голос опять делает нам замечание. Глеб нехотя поднимается и вдруг начинает петь.

– Очи черные… – хрипло выводит Глеб, – очи страстные…

И на другой стороне едущие нам навстречу зрители поворачивают головы…

Мы вываливаемся из метро, и, приобретая устойчивость, Глеб роется у себя в карманах.

Все. Потерял ключи.

Старухе соседке девяносто лет. Да еще и вдобавок глухая.

– Придется, – радует меня Глеб, – возвращаться обратно.

И вдруг вспоминает свою «Лидуху».

– Уехала, – улыбается, – за Полярный круг. Теперь, – смеется, – директор. Директор Полярного круга.

Мы переходим Московский проспект – и навстречу почему-то одни пьяные. И многие с Глебом здороваются. Одни просто кивают, а некоторые даже жмут петушка.

И Глеб у каждого из них допытывается:

– А ты не знаешь, где тут белые, а где красные?

Но никто, оказывается, не знает.

Теперь вдруг вспомнил Иосифа.

Иосиф, конечно, белый. Но поэт он небольшой.

– А ты, – спрашивает, – что, был на Брайтоне?

– Ну, да, – говорю, – был…

И он тоже был… у Кузьминского…

– А Эмму, – спрашиваю, – помнишь?

Задумывается.

– Мышка… человек…

А у лежащего на диване Кузьминского на животе пиво…

Выпьет и вешает пустую бутылку на ветку. Такая у Кузьминского елка. И вся в бутылках из-под пива.

Подходим к газетному развалу, и Глеб знакомит меня с продавцом.

– Хороший, – говорит, – человек.

Это значит я.

Мужичонка чем-то напоминает сидящую у «стены плача» румяную бабульку. (У которой в одной руке «Штурмовик Черномырдин», а в другой – «И снится Явлинскому Пуго». И еще за пазухой «Лимонка». А на ящике из-под пива – развернутый «Русский порядок».) И с выражением «чего изволите» выжидательно осклабливается.

Глеб (по-хозяйски):

– Дай ему пару газет…

Мужичонка протягивает мне два экземпляра. Газету «Завтра». Главный редактор Проханов. И еще «Дуэль».

Глеба там напечатали.

Я думал, это мне подарок. Но, оказывается, надо платить.