Мадам - Антоний Либера

— Я получил это по почте из Франции. Может быть, у вас есть предположения, кто мог прислать мне такую посылку?

Он внимательно осмотрел авторучку, с восхищением покачав головой; потом взглянул на открытку и слегка улыбнулся. А когда перевернул ее и посмотрел на текст, задумчиво замолчал.

— Что вы об этом думаете? — прервал я наконец молчание.

— Не знаю что и сказать, — отозвался он со странным выражением на лице.

— О чем? — я продолжал прикидываться простачком.

Тогда с полки под лампой он опять достал томик, обернутый бумагой, и опять открыл его на титульном листе, после чего над посвящением, которое было там вписано, положил открытку с Монбланом и долго рассматривал обе надписи.

— Знаешь, откуда эта цитата? — спросил он, указав на французское двустишье.

— Ну, разумеется, — ответил я и улыбнулся в душе, наблюдая, как моего «ментора» настиг его же бумеранг, запущенный им при мне почти два года назад. — Из гимна «Рейн» Гельдерлина.

— Да, — рассеянно буркнул он, — но какая это строфа?

И тогда мое настроение уверенного в себе фокусника, который царит над всеми и наслаждается собственной ловкостью, вдруг ушло куда-то. Ведь я даже не задумывался над этим вопросом. Цитата вообще не привлекла моего внимания; занятый другими подтекстами, я лишь скользнул по ней взглядом, посчитав, не знаю почему, совершенно очевидной. Она к тому же была записана в «Cahier des citations», а в эту тетрадь я всегда мог заглянуть. Видно, для моего восприятия этого оказалось достаточно, чтобы не углубляться в смысл надписи на открытке. А теперь я начинал понимать, что дело здесь не столь уж очевидно. В «Cahier des citations» этот текст я выписал на немецком, и он не относился к наиболее важным цитатам, которые я подчеркивал, и особенно к тем строкам в переводе Константы, которые фигурировали в посвящении ее матери. Итак, почему все-таки она выбрала именно этот отрывок, а не другой? Потому что подходил к снимку? Но ведь на Монблане нет никакого источника! Эти слова относились к тайне Рейна, истоки которого где-то таились в глубинах Альп. И, наконец, где она взяла французский перевод? Занималась его поисками в библиотеках (как я в свое время в Центре)? Перевела сама? И в первом и во втором случае необходимо знать немецкий. Она его знала? Как все происходило на самом деле?

Стараясь не показать, насколько я озадачен, я спросил с деланным равнодушием:

— Какое это имеет значение?

— Какое? — усмехнулся он с тем же странным выражением лица. — Это, — он постучал пальцем по открытке с французским текстом, — непосредственно предшествует, — он передвинул палец на книгу, — записанному здесь отрывку. Это следующие строки… Откуда она могла об этом узнать? — почти шепотом закончил он.

— Кто? — продолжал я прикидываться.

— Шутишь или так, погулять вышел… — с раздражением пробормотал он. — Не понимаю, зачем ты ломаешь эту комедию!

— Да, комедию ломаю, потому что сам не понимаю, в чем тут дело, — сбросил я наконец маску. — Я думал, что здесь не обошлось без вашего участия. Теперь вижу — нет. Если не ошибаюсь, вы не знаете ее адреса во Франции…

— А что, на конверте адреса не было?

— Если бы у меня был ее адрес, то я бы вам голову не морочил.

— У меня нет ее адреса, — ответил Константы. — Я как-то сказал тебе, что она прекратила со мной отношения.

— Могла возобновить.

— Могла. Но не сделала этого.

— Пан Ежик… тоже ничего не знает?

— О чем? — он, очевидно, пребывал в другом «пространстве-времени».

— Ну, как она там устроилась? Где живет?

— Не думаю… Впрочем, не знаю… — он пожал плечами, ставя на полку обернутые бумагой, «зачитанные» «Воспоминания…». — Не можешь сам спросить? Тогда обратись в Центр.

Я обращался. Расспрашивал.

Все только головой качали.