Реформатор - Юрий Козлов

— Как сказать, — не согласился Савва. — Ведь он приходит с ней к Господу, кладет ее на Его алтарь. И сдается мне, что на Божьих весах эта внезапно обретенная любовь к Родине перетягивает многие и многие грехи…

— Значит, все эти казни… благо? — удивился (точнее, совсем не удивился) Никита Иванович.

— Все дело в том, — ответил Савва, — что нет совершенных людей. А следовательно, нет и совершенных законов, чтобы их судить. Вот почему, — развел руками, — Господь вынужден постоянно импровизировать внутри своей правоохранительной системы: вводить то трибунал, то суды присяжных, то просто… без суда и следствия. То есть, в сущности, вынужден, я подчеркиваю, вынужден сотрудничать со злом.

— Никогда! — почему-то подумал об отце Леонтии Никита Иванович.

— Буду рад, если ты сможешь доказать мне обратное, — оценивающе посмотрел на него Савва. — Неужели сможешь?

— О чем ты? — не понял Никита Иванович.

— О нас, — ответил Савва, — всего лишь о нас с тобой.

— Лучше расскажи, как ты спасся? — попросил Никита Иванович. — Не хочешь же ты сказать, что тебя спасла любовь к России? Я понимаю, тебя спас Господь Бог, но… каким образом?

— Господь Бог? — задумчиво переспросил Савва. — Возможно, но я не просил о помиловании. Допускаю, что без Него не обошлось. Но лишь в той степени, в какой Он — отрицание собственной же воли. Все было гораздо проще. Меня, видишь ли, спасли… наши бабы.

— Ну да? — не поверил Никита Иванович. — Каким образом?

— В конечном итоге, — словно не расслышал его Савва, — мир всегда спасают бабы. Особенно когда кажется, что в мире уже не осталось силы, способной его спасти. И это странно, — продолжил Савва, — потому что хорошая, настоящая, истинная любовь всегда должна заканчиваться смертью. Я это понял, когда слушал в черном колпаке барабанный бой. Но, оказывается, существует любовь, которая заканчивается… жизнью. Это женская, да, это женская любовь. Она как бы ловит смерть на противоходе, собирает урожай… с асфальта… Как, спрашиваешь, они меня спасли? Да очень просто. Перед смертью меня причащал… ну этот… ты его помнишь, мы как-то катались на его “Harley-Davidson”. Он попросил развязать мне руки, чтобы я, значит, смог в последний раз перекреститься. Они развязали. И я действительно, — с изумлением посмотрел на свою правую руку Савва, — перекрестился. В этот момент она спланировала на дельтаплане с крыши ГУМа, бросила мне десантный трос, я уцепился, и она уволокла меня в небо… — Савва замолчал, как бы продолжая сомневаться: с ним ли все это было?

— А что стало с отцом Леонтием? — спросил Никита.

— Этого попа звали Леонтием? — удивился Савва. — Понятия не имею. Хотя, подожди… Кажется… Да, кто-то мне говорил… Ремир велел его повесить как сообщника государственного преступника… под барабанный бой. На этот раз у них получилось, — сказал Савва. — Его некому было спасать.

— И патриарх не заступился? — Никита Иванович почувствовал, как в углу глаза зажглась слеза.

— Не знаю, — ответил Савва. — Может, и заступился, но Ремир не стал его слушать.

— И что было дальше? — спросил Никита Иванович.

— Она дотянула меня до самой Яузы, — продолжил Савва. — Там уже ждала другая на водяном мотоцикле. Мы домчались до грузового порта. Потом я ушел на лесовозе в Архангельск и дальше — в Норвегию. Больше я их не видел.

— Что они тебе сказали? — спросил Никита Иванович.

— Кто? — с недоумением посмотрел на него Савва.

— Цена и Мера, — напомнил имена подруг Никита Иванович. Могло статься, что Савва (Сабо) забыл эти меня.

— Ну да, Цена… это она была на дельтаплане, — с трудом припомнил Савва. — Она… мне ничего не сказала. Просто посмотрела… скажем так, не очень весело и… исчезла в небе. Ты не поверишь, но я не помню над Москвой такого синего неба, как в тот день.

— А Мера? — не отставал Никита Иванович.

— Мера… которая на мотоцикле? Она познакомила меня с капитаном лесовоза, сказала ему, что я сын автора “Самоучителя смелости”, тот оказался рьяным антиглобалистом, поклялся, что умрет, но вывезет меня из России. А потом она… тоже посмотрела на меня как… в последний раз. Ты не поверишь, — вспомнил Савва, — но вода в Москве-реке в тот день была ослепительно зеленая, как будто пронизанная солнцем до самого дна. Я видел такую воду только… в Крыму. И кажется, еще была радуга. Да, совершенно точно, она ушла на своем водяном мотоцикле в радугу, как… пуля в мишень. Они ничего мне не сказали.

— Почему? — спросил Никита Иванович. — Это невозможно. Они должны были что-то сказать.

— Наверное, Цена, — предположил Савва, — ничего мне не сказала потому, что моя жизнь с того момента не имела цены. А Мера — потому что моя жизнь с того момента утратила меру… В смысле, сделалась безмерно скверной.

— Я видел Цену, — сказал Никита Иванович. — Она летала надо мной в парке святого Якоба в Праге.

— Ну и как, — ухмыльнулся Савва, — она сильно постарела? Ты хорошо рассмотрел ее снизу?

Действительно, почему я решил, что это была Цена? — подумал Никита Иванович.

— Но ведь кто-то же прислал мне ключ и медальон! — сказал он.

— Твой отложенный выигрыш! — воскликнул Савва. — Неужели ты забыл нашу игру? Не помнишь, как мы праздновали его победу на президентских выборах?

— Разве это было в фонде? — удивился Никита Иванович. Он что-то смутно припоминал, но так, словно его там не было, а наблюдал он это со стороны, а может, видел во сне. — По-моему это было… в Мавзолее. Ну да… Мы поехали в Мавзолей, потому что Ремир получил от Хранителя символы власти: шапку Мономаха, посох Ивана Грозного, трубку Сталина, ключ от какой-то тайной комнаты в Мавзолее. Вся эта дребедень переходит от одного правителя России к другому, как эстафета, как пруд с этим как его… Мисаилом.

— Он, кстати, его поймал, — мрачно заметил Савва.

— Как же ему удалось его вытащить? — удивился Никита Иванович.

— Когда Мисаил клюнул, он не стал с ним церемониться. Выхватил из кармана пистолет и пристрелил его, как… дельфина.

— И все? — удивился Никита Иванович, до того это было просто.

— Все, — подтвердил Савва, — если не считать того, что в брюхе у Мисаила обнаружился мой мобильник… Странно, что ты не помнишь нашу игру. Допускаю, что мы были пьяны, но не до такой же степени… чтобы забыть, — пристально посмотрел на Никиту Ивановича, — мою… то есть нашу игру…

Кое-что Никита Иванович все же помнил, но опять-таки, не как участник, а вынужденный (и какой-то бестелесный) зритель. Помнил фантастическую, набирающую, как цунами силу (по мере поступления свидетельствующих об оглушительной победе Ремира сообщений из Центризбиркома) пьянку. Помнил фейерверк из двух — “Ремир — президент!” — слов в обрамлении российских государственных орлов. Светящиеся, искрящиеся, рассыпающиеся, вновь вспыхивающие слова в сопровождении государственных орлов летали в черном на желтой подкладке ночном московском небе, как стаи ангелов.