Леденцовые туфельки - Джоанн Харрис

24 декабря, понедельник

Сочельник, 19 часов 00 минут

Только что звонила мать Жана-Лу; она сказала, что ее сын внезапно заболел и, видимо, на праздник не придет. Анук, естественно, расстроилась; она слегка встревожена болезнью своего друга, но слишком возбуждена в предвкушении праздника, так что не смогла долго предаваться унынию.

В своей красной шапочке и плаще с капюшоном она еще сильней, чем всегда, напоминает елочный шарик, который от нетерпения так и качается на ветке. «Уже пришли? — без конца спрашивает она, хотя в приглашении сама написала «19.30», а церковный колокол только что прозвонил семь раз. — Ты никого не видишь?»

Вообще-то идет такой густой снег, что я с трудом различаю свет уличного фонаря на той стороне площади, но Анук то и дело прижимается лицом к стеклу, оставляя на нем туманные следы своего дыхания.

— Зози! — кричит она. — Ты уже готова?

Зози что-то невнятно отвечает; она вот уже два часа как вниз не спускалась.

— Можно мне подняться? — кричит ей Анук.

— Пока нет. Я же сказала: это сюрприз.

Сегодня в Анук чувствуется некая обреченность, словно ее оживление лишь на одну четверть вызвано радостью, а на три четверти — неким исступлением, помрачением ума. То ей можно дать не больше девяти, то она вдруг кажется мне почти взрослой девушкой, волнующей и прелестной в своем красном плаще, с развевающимися волосами, похожими на грозовую тучу.

— Успокойся, — говорю я ей. — Ты так окончательно вымотаешься.

Анук бросается обнимать и целовать меня — бурно, как когда-то в детстве, — но, прежде чем я успеваю тоже обнять свою девочку, ее уже и след простыл. Она беспокойно летает от одного блюда к другому, поправляет бокалы на столе, ветки падуба и побеги плюща, переставляет свечи, перекладывает салфетки, перевязанные алым шнурком, расправляет разноцветные накидки на спинках стульев, переносит в другое место купленную на благотворительной распродаже хрустальную чашу, полную красного, как гранат, зимнего пунша, в который я не пожалела специй, и теперь он пахнет мускатным орехом, корицей, лимонной цедрой и коньяком, а в его алых глубинах плавают дольки апельсина…

Розетт, как раз наоборот, ведет себя на редкость спокойно и тихо. Нарядившись в свой обезьяний костюм, она во все глаза следит за происходящим вокруг, но больше всего ее интересует святочный домик с вертепом, в котором центральное место теперь занимает она сама. Вокруг домика лежат сахарные сугробы, освещенные падающим из окошек неярким светом, а в дверях толпится целая стая обезьянок (Розетт уверена, что обезьяна — это рождественское животное), занявших место привычных бычков и ослов.

— Как ты думаешь, он придет?

Ну естественно, Анук имеет в виду Ру. Она уже столько раз задавала этот вопрос, что мне даже подумать страшно, как она будет разочарована, если он не придет. Но с другой стороны, с какой стати ему приходить к нам? С какой стати он вообще до сих пор остается в Париже? А может, его здесь уже и нет? Но Анук, похоже, твердо уверена, что он здесь — может, она с ним виделась? И мысль об этом внушает мне какое-то опасное легкомыслие, и я тоже словно погружаюсь в некий полубред, словно состояние Анук передалось и мне, как грипп; и мне уже кажется, что этот снег — тоже не случайное природное явление, а некое магическое событие, благодаря которому прошлое может исчезнуть без следа…

— Разве ты не хочешь, чтобы он пришел? — спрашивает Анук.

А я вспоминаю его лицо, его запах — смешанный запах пачулей и машинного масла, и его привычку особым образом склонять голову во время работы, и его татуировку — крысу, и его неторопливую улыбку. Я так давно мечтаю о нем. И так давно с ним сражаюсь — сражаюсь с его неуверенностью в себе, с его застенчивостью, с его презрением к условностям, с его упрямым отказом подчиняться правилам…

И вспоминаю все те годы, когда нам пришлось спасаться бегством — мы бежали из Ланскне в Ле-Лавёз, затем в Париж, на бульвар Шапель с его неоновой вывеской и мечетью, затем на площадь Фальшивомонетчиков, в эту chocolaterie, и каждый раз тщетно пытались прижиться, соответствовать, перемениться, стать такими, как все.

И странно — во время всех этих странствий, останавливаясь в дешевых гостиничных номерах и меблирашках разных городов и деревень, испытав за эти годы столько тоски и страха…

…я так и не сумела понять, от кого же я все-таки бегу? От Черного Человека? От Благочестивых? От своей матери? От себя самой?

— Я очень хочу, чтобы он пришел, Нану.

Какое облегчение — произнести это вслух! Наконец-то в этом признаться, несмотря на все разумные доводы. Ведь я пыталась, но так и не обрела в отношениях с Тьерри не то что любви, но даже относительного удовлетворения, так что придется признаться себе самой: некоторые вещи не поддаются рациональному объяснению, нельзя полюбить по выбору; и никуда порой не деться от того ветра, что подхватил тебя и несет, несет…

Разумеется, Ру никогда не верил, что я смогу осесть на одном месте. Он всегда говорил, что я себя обманываю, и ожидал, как всегда спокойный и самоуверенный, что однажды я все-таки признаю свое поражение. Да, я хочу, чтобы он пришел. Но все равно спасаться бегством не буду — ни за что, даже если Зози все тут перевернет вверх дном и обрушит руины этого дома мне на голову. На этот раз мы выстоим. Чего бы это ни стоило.

— Есть здесь кто-нибудь?

Звонят колокольчики у двери. На пороге возникает человек в курчавом парике, но это явно не Ру, слишком огромен.

— Осторожней, люди! В порт входит крупное судно с тяжелым грузом!

— Нико! — кричит Анук и бросается великану на шею.

Вот это да! Отделанный позументом камзол, высокие сапоги до колен, драгоценности, способные посрамить любого короля. В руках у него целая охапка подарков; он роняет их под елку, и, по-моему, все небольшое помещение до краев заполняется его великанским добродушным смехом.

— И кто ты у нас? — спрашивает Анук.

— Генрих Четвертый, разумеется! — с достоинством отвечает Нико. — Король французских кулинаров. Эге… — Он на мгновение замирает и тянет носом. — А чем это так замечательно пахнет? Нет, действительно замечательно! Чем тут будут угощать, Анни?