Участок - Алексей Слаповский

– Как? – в один голос спросили Куропатов и Суриков.

– А так. Есть план.

Через час они сидели у Дуганова. Вели приличный разговор. Не торопились. Зашла речь о здоровье.

– Я вот читал статью академика Чазова, когда он жив был, – сказал Мурзин, – что пьянство вред.

– А кто спорит? Очень правильное мнение! – энергично защитил Суриков позицию академика Чазова.

– Но тот же академик пишет, что лично он всю жизнь для профилактики за обедом выпивал по шестьдесят граммов! Не больше и не меньше.

– А сколько это? – спросил Куропатов. Похоже, его интерес был искренним: такую порцию ему употреблять никогда не приходилось и он не мог ее представить.

Дуганов решил помочь ему.

– У меня стакан есть градуированный, – сказал он. – Вадик дал, чтобы настойку пить точно по граммам. – Он поставил на стол тонкий высокий стакан, на боку которого были полоски и цифры.

– А вот мы сейчас посмотрим! – воскликнул Мурзин и достал бутылку. – Ты не бойся, Валерий Сергеевич, мы не пьем, это я для растирания взял.

– Я и не боюсь.

Мурзин налил в стакан водку. Очень осторожно. Вот уровень приблизился к цифре 60. Мурзин тут же убрал бутылку.

– Глядите!

Все глядели и удивлялись.

– Да этого и не почувствуешь! – сказал Куропатов.

– А это не чтобы почувствовать, а для здоровья! – ответил Суриков, глянув на Мурзина.

Тот ответил коротким одобрительным взглядом, доставая колбасу и хлеб.

– Вот мы сейчас и перекусим, тем более – время обеденное, и проверим!

Дуганов пожал плечами.

Мурзин быстро порезал колбасу и хлеб, Дуганов от себя выложил огурцы, помидоры, яйца, целую вареную курицу и даже селедку: в последнее время хорошая пища в его доме не переводилась.

Мурзин наливал в мерный стакан, а потом переливал в чашки. Все выпили, причем Куропатов перед глотком слегка повертел чашку, недоверчиво глядя, как на дне крутится тонкая жидкость.

Все ждали, что Дуганов для приличия сначала откажется. А потом, конечно, выпьет. А потом еще. И еще. Потому что знали: запойному, для того чтобы развязать, и десяти граммов хватит. Хоть каплю алкоголя учует кровь и тут же, будто состав ее меняется, начинает течь по жилам с другой скоростью, тут же в желудке образуется что-то вроде вакуума, поднимается там какой-то огненный неугасимый зверь и безмолвно кричит: «Дай еще! Дай!» – и сопротивляться этому зверю бесполезно. И улетит Дуганов не менее чем на неделю, и Анисовка свободна!

Но Дуганов повел себя странно. Степенно выпил, закусил и спокойно сказал:

– Действительно, не лишено основания.

– Повторим! – тут же поднял бутылку Мурзин.

– Академик Чазов про шестьдесят граммов говорил, а не про сто двадцать! – напомнил Дуганов. – Не буду и вам не советую. И занят я вообще-то.

Так друзья и ушли ни с чем.

Мужество Дуганова их поразило. Но еще больше поразило то, что им и самим не хотелось больше пить.

– Будешь? – протянул Мурзин Куропатову начатую бутылку.

– Не...

– А ты?

И Суриков отказался.

– Дело ваше! Нельзя поддаваться, вот что я вам скажу! – и Мурзин смело поднес горлышко бутылки к губам. На лице его появилось отвращение. Он с усилием сделал глоток, другой – и вдруг фыркнул обратно выпитым.

– Не могу!

19

Не могли уже анисовцы так жить. Ждали: что-то должно случиться.

И дождались.

К Анатолию Клюквину приехал городской родственник, образованный человек, из бывших комсомольских деятелей, а последние полтора десятка лет – политолог. В Анисовке звали его Политиком. Он сердился и объяснял разницу, но кличка прицепилась. Политик привык, что когда он приезжает, Анатолий тут же бежит рыскать по соседям за выпивкой: у самого запасов сроду нет. Но Клюквин вместо этого открыл дверцу серванта, и Политик увидел множество нетронутых бутылок.

– Ты чего это? Заболел?

Клюквин рассказал родственнику про свою беду и беду Анисовки.

Политолог долго хохотал. Вытащил бутылки, начал их откупоривать и наливать под неприязненным взглядом Клюквиной, выпил сам, уговорил Анатолия и его жену. И те почувствовали себя хорошо. А потом еще лучше. И Политик начал объяснять им, какие глупые они сами и все анисовцы. Если они так боятся этих мемуаров, есть тысячи способов их дезавуировать.

– Пробовали уже, – сказал Клюквин, не поняв слова, но уловив смысл. – И сжечь хотели, и украсть, и отнять пытались. Непонятно, где он свою тетрадку держит, зараза.

– Сам предъявит! – воскликнул Политик. – Это же так просто! Он про всех пишет? Про всех. Так почему бы не потребовать, чтобы он прочел это публично? При всех? И пусть население решит, насколько все это легитимно!

– В самом деле! – сказала Клюквина, выпив и выдохнув. – А мы не догадались! Надо народ поднять!

20

Народ подняли быстро. Не весь, но достаточное количество. Пришли к дому Дуганова и огласили свое желание.

– Что ж, – сказал Дуганов, – если люди хотят. Пусть завтра все соберутся, читать буду. А сейчас идите с миром!

Люди разошлись, договорились назавтра собраться всем селом.

И собрались, и ждали Дуганова.

Он не появлялся довольно долго.

И вот вышел. Голова и руки дрожат, глаза красные.

– Украли... – тихо сказал он.

– Врешь! – крикнул Желтяков. – Спрятал, гад!

– Если бы... Ночью я долго сидел... Работал... А потом отлучился во двор... Прихожу: нет ничего. Выскочил – кто-то к реке убегает. Я за ним... Не догнал... На лодке он уплыл...

– Врешь! – крикнул Клюквин. – Не верьте ему!

Но и без призыва Клюквина никто не поверил Дуганову. Бросились искать его записи. Обшарили весь дом, подняли доски полов, ободрали стены, залезли на чердак и там все перековеркали, мимоходом содрали жесть с крыши, будто под нею могли прятаться заветные страницы (сдирали те же, кто и крыл: Желтяков с Клюквиным). Осмотрели хлева и сараи, распугав кур, а сарай нечаянно подпалив (кто-то закурил и спичку бросил)... Все перерыли во всей округе, но ничего не нашли.

– Где у вас совесть? – послышался вдруг голос.

Это Вадик поднялся на ободранную крышу и кричал оттуда что есть мочи.

– Где совесть у вас? – повторил он. – Почему вы человеку не верите? Между прочим, пока вы тут безобразничали, а я следы видел, в самом деле! И лодка стояла у берега!

Народ стоял и слушал.

За всех высказался Андрей Ильич.

– Ну, найди тогда, если ты такой умный! – сказал он.