Повести монгольских писателей. Том первый - Цэндийн Дамдинсурэн

трудом. Впервые до меня дошло, что надо было не валять дурака все эти годы, а честно работать. Я выпил чай, съел все принесенные мне бозы, передохнул как следует и тогда вновь накинулся на камни. Первые два часа после обеда дело шло хорошо. К тому же я оттаскивал камин с ближнего края груды. Но с третьего часа работы путь мой заметно удлинился, остававшиеся камни приходилось таскать на спине все дальше. Но я не сдавался, выдерживал заданный самому себе ритм. К концу дня я уже шатался под тяжестью крупных камней. Некоторые мне просто уже не поддавались, выскальзывали из рук. В пять объявили, что рабочий день кончился. Выяснилось, что до тысячи процентов я недобрал не так уж много. Меня окружили сочувствием и дружелюбием, а вечером в красном уголке состоялось собрание. Много говорили о моей работе, вручили свидетельство об ударном труде. С того самого дня, как я попал в казенный дом, впервые услышал я похвалу себе. Да и заключенные отнеслись с одобрением. Даже тот, у кого я отнял шубу, подошел пожать руку. Раньше, слыша слова, что «труд есть дело чести каждого человека», я криво усмехался — ищут простаков на место ишаков. Теперь радовался тому, что именно трудом заслужил доброе к себе отношение. Вот так дезертир Жамбал стал примерным заключенным, простился с дурной своей славой. В память о той тысяче процентов до сих пор как святыню храню изодранный на плечах ватник. Он для меня — символ труда, несущего освобождение и радость.

За трудовую мою доблесть начальник лагеря предоставил мне трехдневную увольнительную. Я вернулся через день.

— Почему до срока? — спросил он.

— Чтоб себя самого не искушать, да вас не тревожить, — ответил я, как бы признаваясь в сомнениях, которые не до конца еще оставили меня.

— Что за глупость? Я тебе верю, значит, дело только в тебе, — улыбнулся начальник.

— Вы меня только с карьера не снимайте, — попросил я.

Полгода я работал, как вол в ярме, за пятерых, сделал за это время четырехлетнюю норму и этим загладил свою вину перед людьми и государством. Как скорлупа с ореха, отскочила от меня привычная кличка Сачок. Теперь уже не тыкали в меня пальцем, когда надо было привести дурной пример. Уважать начали. Я сильно изменился, но характер мой, неуживчивый, порой даже вздорный, остался прежним. Я ничего не мог сделать с собой: чуть что не по мне, дерзил, лез, как говорится, в бутылку, не желал прислушиваться к чужому мнению… И на свободе нет-нет да и взбрыкну. Но только теперь я усвоил, что самое плохое — это оторваться от товарищей, от коллектива. Вот и стараюсь сдерживаться, самого себя в узде держать.

7

Утром проснулся — в голове тяжесть, с трудом оторвался от подушки. Внутренности выворачивало, к горлу подкатывала тошнота, на сердце камнем лежала тоска. Посмотрел на часы — десять. Наверно, на стройке уже хватились, куда это я запропастился. Через силу сполз с кровати. В бутылке оставалось немного водки. Морщась, выпил и поплелся на работу. По дороге меня прошиб пот, стало чуть легче.

— А вот и наш Жамбал, — встретили меня товарищи по бригаде, словно обрадованные, что я цел и невредим. Наверное, уже строили догадки, что со мной приключилось.

— Ты из дома, Жамбал? — спросил меня один из них.

— А откуда же мне быть?

Услышав мой вызывающий тон, ребята оторопели. А я уже казнился, что опять дал волю своей несдержанности. Хотя мелькнула и подлая мыслишка: вот, стоит мне рявкнуть, они и умолкают со своими вопросами. Но на сей раз молчание продолжалось недолго.

— А мы уже справлялись о тебе в милиции, — сказала Цэрэнцоо, словно не замечая моей злости.

— По-вашему, кроме милиции да тюрьмы, о Жамбале и узнавать негде, — огрызнулся я.

— А в милиции легче всего найти пьяного, — отпарировала наш бригадир.

В первый раз она говорила со мной так резко. Я даже вздрогнул от ее слов. Недавно был уже случай, когда я, в самом деле пьяный, попал в милицию. Проспался там, а утром за мной пришли начальник стройки и вся бригада во главе с Цэрэнцоо. Рассказали про меня и взяли на поруки. Потом на собрании мне, конечно, здорово досталось. Я тогда напугался — что, если исключат из бригады? Выпивать перестал совсем, вовсю старался загладить свою вину перед товарищами.

— Надо на работу вовремя приходить, тогда и в милицию не за чем будет обращаться, — продолжала Цэрэнцоо.

— Да я же иду на три дня впереди вашего графика, — не сдержался я. — Неужели двумя часами меня попрекать нужно? Или так вы меня воспитываете?

Все нутро мое горело, и я не вполне соображал, куда меня заносит.

— Значит, коллектив не вправе интересоваться твоей жизнью? Мы все должны потакать тебе одному, дрожать под твоим грозным взором. А ты станешь своевольничать: хочу — выйду на работу вовремя, захочу — не выйду. Так, что ли? Если будешь разгильдяйничать, нарушать трудовой ритм нашего коллектива, придется нам расстаться — живи как знаешь, — отчеканила Цэрэнцоо.

Такого я не ожидал. «Я же хочу быть человеком, почему она так говорит?» — пронеслась в мозгу негодующая мысль. В руках я держал лопату. Я чуть было не швырнул ее к ногам Цэрэнцоо, но что-то меня остановило, и лопата полетела к бетономешалке.

— Если вам мало того, что я работаю не хуже других, то и… нечего мне с вами делать. Матери у меня теперь нет, так что мне все равно, где жить и как жить…

Сказав про мать, я почувствовал, как во мне словно оборвалась тугая струна, и плечи мои затряслись от рыданий.

Это было, наверное, так неожиданно, что на строительной площадке воцарилась мертвая тишина. Потихоньку все сдвинулись ко мне.

— Да что с тобой, Жамбал, скажи, — попросила Цэрэнцоо.

— Чтобы ты меня еще раз укусила? — зло выкрикнул я.

— Жамбал, братишка, да успокойся ты!

А меня понесло:

— Досадуете, что взяли меня в бригаду? Не дождетесь, когда избавитесь? Уйду я, уйду. Вам бы только свое звание да удостоверение получить, а на одинокого человека всем вам наплевать, — выпалил я и повернулся, чтобы уйти.

Но товарищи стояли вокруг меня плотным кольцом.

— Ребята, он пьян, давайте проводим его домой, а завтра поговорим спокойно, — предложил кто-то.

Бригада посовещалась. Решено было послать со мной Цэрэнцоо, заменить нас на нашем участке работы. Дома у меня был полный кавардак: кровать не убрана, на столе пустая бутылка, на полу мусор. Мне стало стыдно перед девушкой.

— Мучаешься после вчерашнего? — участливо спросила Цэрэнцоо, словно не она