Джевдет-бей и сыновья - Орхан Памук

— Вы правы.

— То-то же! Я прав. Ты это тоже понимаешь, но что ты успел натворить, пока я не опомнился? — Стоило Мухтар-бею услышать, что Омер признает его правоту, как лицо его просветлело. — Я прав… Ты сам это сказал! Обрадовал меня. У меня ведь сейчас очень тяжело на душе. Я тебе еще кое-что потом скажу, но сначала… Этим вечером я ходил в «Анкара-палас» — пригласили на прием в честь болгарского премьера. Ну ты знаешь. И вот с этого приема, ужина, или как там это сборище называется, я ушел, ни на кого не обращая внимания. Ушел, потому что все в этом зале показалось мне отвратительным. Жалким, пошлым и гадким. Я понял, что становлюсь безнравственным человеком.

— Ну что вы, — сказал Омер все с тем же видом, будто делает одолжение.

Но Мухтар-бей, казалось, его не слышал.

— Я понял, что становлюсь безнравственным человеком! — повторил он еще раз. — Вся моя жизнь показалась мне пустой, бессмысленной, скверной. Еще немного, и я поверю, что она была исполнена пошлости и лицемерия! Я многие годы был движим верой в идею. Когда учился в школе гражданских чиновников, когда был каймакамом, затем губернатором — всегда я знал, что готов бороться за свои убеждения, бесстрашно делал то, что считал верным. И честь свою я не запятнал — по крайней мере, так мне казалось до сего дня. Но сейчас… Сейчас я чувствую себя обманутым дураком-мужем, которого бросила жена. Я несчастный человек! Понимаешь ли ты это?

Омер промолчал и только кивнул головой.

На лице Мухтар-бея появилось сожаление, будто он думал: «Зачем я все это сказал? Никакой необходимости не было!» Потом заговорил снова — обвиняющим тоном, словно речь шла не о нем самом, а об Омере, и все более распаляясь:

— Я понял, что удержать меня от сползания в пучину безнравственности могут только мои собственные воля и разум. На обратном пути я думал об этом и, пусть поздно, но принял решение: отныне в вопросах нравственности — и даже нет, вообще всегда и во всем я буду руководствоваться лишь здравым смыслом и ничем иным. Когда я сбился с пути? Не знаю. Где грань между нравственным и безнравственным? Не знаю! Все, что я знаю, — это то, что я оказался в скверном положении, но все-таки понял это. Что такое нравственность? Я ни на что теперь не могу полагаться! — Мухтар-бей говорил все громче и громче, раздражаясь и нервничая, но внезапно как будто успокоился. — Теперь буду смотреть не на других, а на самого себя. Я ждал, что мне окажут уважение, — не дождался. Теперь я опомнился и пришел в себя — и понял: все, что у меня есть — моя дочь. Ты меня не понимаешь и, наверное, про себя смеешься надо мной, но сейчас я объявлю тебе свое решение, которое считаю правильным и необходимым. До свадьбы тебе не следует больше приходить в наш дом и встречаться с моей дочерью. Все, что мог, ты здесь уже видел. Через месяц вы поженитесь. Но до этого ты ее не увидишь. — Тут Мухтар-бей, похоже, разволновался: — Да, не увидишь! Так я решил. И чтобы выполнить это решение, я готов пойти на любые…

— Я тоже об этом думал, сударь, — перебил его Омер и встал на ноги.

Встал и Мухтар-бей.

— Что ж, превосходно. Ты, значит, тоже об этом думал! — проговорил он и стал нервно перебирать пуговицы на пиджаке. — Если так, почему же ты дожидался этого момента?

— Я принял это решение только сейчас, — ответил Омер. В этом момент он очень себе нравился и даже, можно сказать, гордился своими словами.

— Молодой человек, вы… ты, наверное, это и так знаешь, но я все равно скажу: ты мне совсем не по душе.

— Знаю.

Наступила тишина. Оба в замешательстве глядели друг на друга.

— Не взыщи, — наконец проговорил Мухтар-бей. — Я плохо с тобой обошелся, но по-другому поступить не мог. — Его пальцы снова затеребили пуговицу на пиджаке. — И мне жаль, что я стал изливать тебе душу. Зачем? Ты все равно ничего не понял.

— Я пьян.

Мухтар-бей помолчал, потом заговорил жалобным голосом:

— Ты пил наедине с моей дочерью посреди ночи. Довел ее до слез. И не первый, далеко не первый раз она из-за тебя плачет!

— Да, это так. Знаю, я не тот жених, которым можно было бы гордиться, — сказал Омер и направился к двери. — Всего доброго, сударь.

— До свидания.

Неожиданно дверь в коридор распахнулась, на пороге показалась Назлы и прокричала:

— Что тут происходит, что?

— Ровным счетом ничего! — сказал Мухтар-бей. — Омер уходит.

— Я решил не видеться с тобой больше до дня свадьбы, — сказал Омер так, словно винит в необходимости такого решения только себя самого. Однако на самом деле он вовсе не чувствовал себя виноватым.

Мухтар-бей взглянул на дочь и проговорил:

— Мы вместе так решили. — Обернулся к Омеру и спросил: — Не правда ли, молодой человек?

— Да, конечно, конечно.

— Зачем? Постой! Нельзя так! — отчаянно закричала Назлы, но Омер уже вышел.

Осторожно, на цыпочках, словно опасаясь что-нибудь разбить, он спустился по лестнице и вышел на ночную улицу.