Муравечество - Чарли Кауфман

И так далее. Он врет, врет и врет о фильме напропалую больше часа. Очевидно, он его не видел. Он выдумал фильм, который уже по определению противоположен задумке Инго, противоположен творческой задаче Инго. Меня водворили в кошмар наяву, но я прикусил язык до самого времени вопросов из зала. После нескольких безобидных вопросов и никчемных ответов, после того, как мою неколебимую руку игнорируют снова, снова и снова, доппельгангер в ермолке наконец показывает на меня:

— Да, вы, клоун в четвертом ряду.

— Кто из нас клоун? — огрызаюсь я.

— Вы, — отвечает он, явно сбитый с толку вопросом.

— Во всяком случае, — говорю я, — у меня к тебе претензия.

— Прошу, — говорит он с улыбкой, — не стесняйтесь.

— Ты врешь, — говорю я.

— О чем же, мой забавный друг?

— Ты описываешь совсем не фильм Инго.

— И откуда вам это известно?

— Потому что я его видел.

Тут зал начинает на меня шикать. Но человек на сцене сохраняет спокойствие, милостиво улыбается, поднимает руки, чтобы утихомирить зрителей.

— Фильма не видел никто, кроме меня, — говорит он.

— Я — это ты, — отвечаю я.

Снова шиканье.

— Вот как? — говорит он, по-доброму посмеиваясь.

Я пытаюсь драматически стереть грим, чтобы показать свое лицо, но не знаю, получилось ли, потому что я потерял карманное зеркальце в канализации. Поворачиваюсь к женщине по соседству.

— Стер? — спрашиваю я.

— Только размазал! — кричит она с ненавистью в глазах.

— Может, выйдешь на сцену, друг? — предлагает доппельгангер. — Мы можем обсудить этот вопрос. Вы согласны? — спрашивает он зал.

По его интонации очевидно, что правильный ответ — «да».

— Да! Да! — говорят они. После чего меня поднимают с пола и передают из рук в руки до сцены, где бесцеремонно сбрасывают.

— Здравствуй, — говорит доппельгангер, помогая подняться. Потом кричит за кулисы: — Можно, пожалуйста, принести еще одну кафедру и микрофон для моего друга-антипода?

Справа немедленно появляются два рабочих сцены и тащат кафедру с микрофоном. Все происходит так быстро, что в мыслях мелькает подозрение, будто он ожидал моего прихода. Доппельгангер мягко сопровождает меня к кафедре, потом возвращается к своей.

— Итак, — говорит он, — расскажи, каким ты увидел наш фильм Инго?

Я теряю дар речи. Я в волнении, в замешательстве. Смотрю в зал и вижу, что здесь все до одного против меня. Меня презирают.

— Я, ну, я… — начинаю я. — Я настоящий ты и видел фильм. Ты — моя замена. Ты не видел фильм. Тебя запрограммировали космические силы, чтобы ты в это поверил.

— Понятно, — говорит он. — Как таинственно!

Зал смеется.

— Ну что вы, — говорит он. — Дайте нашему другу возможность высказаться. Мир достаточно велик для множества интерпретаций реальности. Если мы чему-то и научились из фильма Инго, то это относиться к психически больным с состраданием и уважением. Хотя, — прибавляет он, — я нисколько не предполагаю, будто моя красочная противоположность психически больна. Прошу, продолжай, — говорит он мне.

— Инго понимал, что нельзя снять фильм о Незримых, не потеряв саму их… незримость. Он знал: единственный способ показать истину о Незримых в обществе — не показывать их.

— То есть его фильм о Незримых не показывает их беду?

— Показывает только белых, причем в формате непрерывной и запутанной комедии. Обделенные остаются за кадром.

— Как и в любом другом фильме, — шутит он.

Зал ревет от смеха, затем прибавляет аплодисменты, затем топот ногами. Это почти что пугает.

— Нет, — говорю я. — Инго анимировал Незримых. Просто не снял. Только запомнил их. Забрал их истории с собой в могилу.

— Видимо… — начинает он.

— Ничего не видимо! — отбриваю я. — В этом-то и вся суть.

Это остроумно, и я смотрю в зал, надеясь на какую-то реакцию на мою колкость. Аплодисменты. Топот ног. Но ничего нет. Впрочем, мой двойник на сцене делает уступку.

— Туше, — говорит он.

Воодушевленный этим небольшим жестом великодушия, я продолжаю:

— Это я построил его мемориал в Сент-Огастине.

— Вот этот? — говорит он, щелкая пультом в руке, после чего возникает проекция фотографии мемориала Инго. Его трудно разглядеть, потому что вокруг кишит огромная толпа туристов и паломников, но я вижу, что, хотя участок тот же самый, сам мемориал совершенно другой. На нем в камне изваяны в полный рост все горемычные и незримые люди — те самые, чьему каменному изваянию истинный Инго, мой Инго, ужаснулся бы. Это плохая версия вьетнамского мемориала. Мой доппельгангер — Фредерик Харт в сравнении с моей Майей Лин. М-м-м. Майя Лин.