Хоровод воды - Сергей Юрьевич Кузнецов

– Для этого весь космос… великий Циолковский говорил: мы должны строить ракеты, чтобы когда мертвые воскреснут, могли заселить Вселенную… должны лететь в космос… должны освободить место для умерших, понимаешь?.. Ракеты, гигантские ракеты, уже не для собак, не для Белки и Стрелки, ракета, в которой полетит человек… я вижу ее, вижу!

Окунев представляет огненный столп, горящую колонну, пламенеющую башню до самых небес – и чувствует, как мужская сила возвращается к нему.

А Джамиле снится поле под бесконечным серым дождем, и она бредет по этому полю, то и дело спотыкаясь о кочки и холмики, чуть впереди идут Вера и Люська, а где-то сзади бежит Таня – Джамиля знает об этом, хотя не может оглянуться. И она идет, смотрит в спины подруг, и вдруг Вера падает, Джамиля и Люська бегут к ней, тяжело и медленно, как и должно быть в кошмаре, а потом начинает оседать Люська, Джамиля подхватывает ее у самой земли, заглядывает в опустевшие глаза, трясет за плечо резкими, ритмичными толчками, кричит: Люська, очнись! Ты что, меня не узнаешь? Вставай и иди, кому я говорю? – кричит и плачет, потому что не может удержать Люськино тело.

А потом сквозь всхлипы Джамиля слышит, как над равниной поднимается гул, и с каждой минутой он все громче. Она задирает голову к небу и все отчетливей слышит звук, похожий на хрип, на стон, на вой, идущий откуда-то из глубины. Это труба Диззи Гиллеспи, и во сне она еще сильнее и прекрасней. Люся открывает глаза и садится, она опять молода, как в сорок третьем, когда только познакомились, и вот они все трое стоят, Вера, Люська и Джамиля, молодые, красивые. Труба играет все громче, вчерашние волны сотрясают их тела, поле под ногами шевелится, каждая кочка распрямляет свою человеческую спину – и вот рядом становятся папа и мама, в обнимку, словно на свадебной фотографии; подходит, нахально улыбаясь, Олег, поднимаются один за другим новые и новые люди, Джамиля не всегда помнит, где они встречались при жизни.

Они окружают ее, и тут Джамиля понимает: трубный глас порождает она сама. Ее тело – гигантская труба. Потоки воздуха пронзают ее насквозь, ветер врывается в лоно и со стоном выходит из раскрытого рта. Джамиля изгибается, звук усиливается, тела мужчин и женщин, стоящих рядом с ней, тоже начинают выводить свои мелодии, все звуки сливаются в один, подобный реву тысячи труб, на бесконечный миг счастья Джамиля сливается со всеми этими людьми – и труба испускает прощальный пронзительный вскрик, Джамиля просыпается, на самой границе сна почувствовав финальное содрогание Окунева.

– Уф! – говорит он. – Спасибо. Извини, что я вот так… боялся, вдруг опять не выйдет…

– Ничего, – сонно говорит Джамиля, – мне даже понравилось.

Она целует Окунева в губы, и тут влетает Галя, кричит: Папа, мы проспа… – и замирает.

Джамиля садится и буднично спрашивает: А сколько времени?

Массивные часы на письменном столе показывают 9 часов 9 минут. Окунев накидывает халат, подходит и переворачивает коробочку вечного календаря. Джамиля читает дату: «12 апреля 1961 года, среда».

До самой смерти Окунев был уверен: в тот день он внутренним взором увидел старт корабля «Восток». Это видение было наградой за многие годы работы физиком-ядерщиком; оно подарило Окуневу силу для последнего в жизни оргазма. Сперма, исторгнутая в лоно случайной партнерши, – брызги огня, салют в честь грядущего воскрешения умерших, семя новой эпохи, эпохи покорения космоса.

Сорок с лишним лет спустя до космоса никому нет дела, но Окунев об этом так и не узнает. Не узнает и о том, что семя взошло: через девять месяцев родилась Гульнара Тахтагонова.

Заполняя документы, Джамиля запнулась на графе «отчество»: той пьяной ночью она не спросила, как зовут Окунева. Написала «Юрьевна» – вероятно, в честь Гагарина.

В тот день он провел в космосе ровно 108 минут.

Какими тонкими крючками все сцепилось тем вечером, сколько информационных цепочек возникло, сколько раз были переданы, обработаны и проанализированы сотни сигналов – и все для того, чтобы в конце концов два человека могли обменяться генетической информацией, слить банки данных, создать уникальную информационную единицу.

Как пророчески сказал Шурик, главное – передать генетический код.

Некоторые философы считают: за любым историческим событием можно найти скрытые смыслы. Десятки остроумных теорий и утомительных монографий помогают эти смыслы обнаружить.

Но самые волнующие и трогательные смыслы не найти в толстых книгах: они возникают, когда история человека и его семьи вплетается в ткань Большой Истории.

Мужчина говорит: Гитлер напал на Россию, чтобы сдержал слово мой отец.

Старик думает: ракета полетела к звездам, чтобы у меня встал член.

Мать считает: Гагарин махнул рукой, чтобы у меня родилась дочь.

Рождение девочки и оргазм старика – что может быть лучше?

Разве полету в космос нужны иные смыслы?

Наверное, Галина Окунева решила, что Джамиля нацелилась на их квартиру, даже сигнализировала об этом в партком. Парторг, незлой в общем-то мужик, посмеялся, вызвал Джамилю, отчитал: Заводских тебе мало, что ли? – и отпустил. Даже выговор не объявили.

На заводе беременность зачли как второго ребенка. Квартиру едва успели переоформить – так Джамиля и получила свою двушку. Считай, приехала прямо из роддома – и прожила здесь сорок с лишним лет. Сначала гордилась – новостройка, город будущего, Новые Черемушки. Соседей нет, своя кухня, собственный санузел, пусть и совмещенный. Даже потом, когда эти дома стали презрительно называть хрущобами, Джамиля по-прежнему любила свою квартиру.

Говорят, в Москве снесут все старые пятиэтажки. Жильцы переедут в новые дома улучшенной планировки.

Джамиле Мусаевне совсем не хочется переезжать. Переезжать легко в молодости, старые люди тяжелы на подъем.

Потому она надеется – как-нибудь все обойдется.

Старость делает наши кости хрупкими, кишечник – капризным.

Старость отбирает силу и желания, отбирает зрение и слух, день за днем отбирает жизнь.

Отбирает почти все – но взамен дает бесстрашие.

Теперь можно не бояться будущего – есть надежда умереть раньше, чем оно наступит.

Даже смерть почти не страшна: день за днем прожив свою жизнь, потеряв зрение и слух, ты погружаешься в нее, будто в лесное озеро.

Холод касается ступней, коленей, бедер, живота. Вот поднимается до самой груди – и сердце Джамили Тахтагоновой замирает.

В темном прохладном озере, лишенная зависти, желаний и страха, неподвижная и спокойная, она ждет, когда снова заиграет труба.