Блуда и МУДО - Алексей Иванов

– А ты умерла.

Сергач не выдержал этого ужаса и вдавил педаль тормоза. «Волга» завизжала, разворачиваясь на дороге боком. Моржова швырнуло на спинку водительского кресла, но он успел дёрнуть пальцем курок. Выстрела он не слышал.

Через мгновение он пришёл в себя. Оказывается, он уже распахнул дверку и выпадал из машины, выставив колено. Водительское место было пустым, водительская дверь – открыта.

«Волга» стояла поперёк шоссе. Убегающий Сергач мелькал среди сосновых стволов. Опираясь на колено, Моржов прицелился с обеих рук и нажал на курок. ПМ только прыгнул в ладонях и сухо щёлкнул. Патронов больше не было. Их вообще не было. Последний патрон Моржов грохнул ещё для трудных подростков.

Сергач убегал. Горела луна. Машина посерёдке шоссе растопырила дверки левого борта. Моржов с коленей вхолостую щёлкал по Сергачу. Алёнушка лежала на заднем сиденье на спине. Голова её свешивалась из машины. Мёртвое лицо с мокрыми, окровавленными губами было запрокинуто. Пышный хвост расстелился по асфальту. Июньское созвездие Девы, как «Волга» на дороге, загромоздило полнеба, словно гигантский проволочный каркас.

У Моржова не осталось ничего, чтобы наказать тех, кого он хотел наказать. Ни закона, ни оружия. И ПМ ему больше не сгодится. Сгодятся только голые руки и логика гнева.

– Лёнька-а! Лёнька-а!… – шёпотом орал Моржов и кидал мелкие камешки в окно второго этажа своей общаги.

Моржов стоял в диких кустах заднего двора. В небе над городом Ковязиным только-только расползались первые пятна рассвета. Всё вокруг было мертвенно-синее и мокрое.

Окно, дрогнув отражением облаков, открылось. Над карнизом показались взлохмаченная голова и голые плечи Лёнчика.

– Ты хули тут?… – сонно и злобно спросил Лёнчик. – Мать разбудишь!… Полпятого же!… Хули надо?

– Выйди перепиздеть, – попросил Моржов.

– Иди на хуй… Я спать хочу… – ответил Лёнчик. – Лёг час назад, а тут ты… Ты чего, бухой, что ли?

Зоркий Лёнчик сразу разглядел, что с Моржовым не всё в порядке. Моржов был в трёхдневной щетине, как партизан. За три этих партизанских дня свои джинсы он явно не снимал ни разу. Мятая зелёная майка светлела откровенно застиранным боком: похоже, здесь её Моржов заблевал и сполоснул. Правая ладонь Моржова была толсто и неумело замотана бурым бинтом.

– С бодуна я, – пояснил Моржов. – У тебя кусачки есть?

– Какие кусачки? – не понял Лёнчик.

– Слесарные, бля, – ответил Моржов. – Чтобы кабель перекусить. А какие ещё кусачки бывают?

– Нету, – подумав, сообщил Лёнчик. – Есть, но я тебе не дам ни хуя. Ты такой их проебёшь.

– Меняю! – предложил Моржов и достал из-за спины пистолет. – Кусачки на ствол, только без патронов.

Это было уже интересное бизнес-предложение. Лёнчик поскрёб башку.

– Ладно, – согласился он. – Короче, сейчас спущусь.

Он не торопился. Когда он вывернул из-за угла общаги, Моржов бессильно сидел в сырой траве, скрестив ноги по-турецки, и курил. Рядом с ним стоял полиэтиленовый пакет с банками пива.

– Ёбнешь? – спросил Моржов, снизу вверх подавая Лёнчику банку.

– А чего?… – задумчиво пробормотал Лёнчик, покрутив банку перед глазами, и присел на корточки, чтобы не мочить штаны. – На. – Он бросил кусачки в траву рядом с коленями Моржова.

Моржов поднял кусачки и осмотрел.

– А покрупнее найдутся?

– Не найдутся.

Моржов вздохнул, сунул кусачки в пакет к банкам и протянул Лёнчику ПМ. Лёнчик проверил пистолет, спрятал за ремень брюк под майку и сразу расслабился.

– Хуёвый обмен – пистолет на кусачки, – заметил он.

Моржов беззаботно махнул рукой. Лёнчик раскупорил банку.

– Со вчерашнего не проспался, – пояснил он про себя. – Хоть опохмелюсь… А ты с кем бухаешь?

– Да с бабами разными… – туманно ответил Моржов.

Белёсое небо проступило меж тяжёлых фиолетовых облаков кривыми размывами. В кустах чирикали птицы. Этот ранний час принадлежал им, только где-то далеко на мосту через Талку простучал поезд.

– Сергача не видел? – спросил Лёнчик.

– С той ночи – нет.

– Блядь, не могу его найти, – пожаловался Лёнчик. – Черти знакомые сказали, что он где-то третий день квасит. Где – хуй знает. Короче, вообще ничего не понимаю.

– А чего тебе понимать? – усмехнулся Моржов.

– Да чем там, короче, вся эта хуйня закончилась. – Лёнчик хмыкнул. – Я ведь тогда пришёл на дорогу, как Сергач сказал, а Алёнки уже нет. Кто её забрал? Я покрутился да в город попиздовал. Сергача тоже нигде нет. До сих пор нет, короче. Куда он делся-то? Кто и куда трупак уволок? И вообще, на хуя всё это?

– Тебе не по хуй ли? – мрачно спросил Моржов.

– В общем – по хуй, – согласился Лёнчик, допил пиво и швырнул банку за куст. – Чего у тебя с рукой?

Моржов поднял забинтованную руку и покрутил кистью.

– Штопор в ладонь воткнул. Перед бабами выёбывался – винищем угощал… Сейчас не знаю, как с кусачками справлюсь…

– А чего ты собрался перекусывать?

– Провод.

Лёнчик покровительственно засмеялся.

– Чего, обеднел, художник хуев, да? – спросил он. – Картинки больше не продаёшь, провода пиздишь?

– Я, блядь, по пьянке карточку банкоматовскую потерял, – объяснил Моржов. – А деньги-то нужны.

– Где будешь снимать кабель?

– С котельной на Багдаде. Обещали за триста метров восемьсот рублей дать.

– Чего-то больно много, – усомнился Лёнчик.

– Так пацаны-то свои. Не обидят. Только, бля, как я с такой рукой?… Уроню кусачки – слезай вниз, да? Я ж не Бэтмен…

– Ты их привяжи к руке, – посоветовал Лёнчик.

– Лучше пошли со мной, а? – предложил Моржов. – Деньги пополам.

– Не, на хуй, я боюсь. Током ёбнет.

– Там тока нет. Котельную на лето от сети отрубают. Тока я и сам боюсь.

Лёнчик задумался.

– Четыреста, говоришь? – переспросил он. – Четыреста мало… Резать, значит, буду я, и мне всего четыреста?… Давай, короче, хоть пятихатку.

– Иди в жопу, – не согласился Моржов. – За пятихатку я сам провод с током зубами перегрызу.

– Ну, четыреста пятьдесят, – сбавил Лёнчик.

– Каликин, торгуйся со своим Сергачом, – сказал Моржов. – Ты и так у меня ствол за гроши берёшь, и ещё тут наебать надо?

– Да ладно, чего ты, – сразу сдался Лёнчик. – Всё нормально, короче. Пошли тогда, что ли, пока все спят. Допьём по дороге.

…Они шагали по пустым улицам города Ковязин, напрямик пересекали дворы, пролезали под трубами теплотрасс. Уже рассвело, и город со всеми своими стенами и деревьями казался вышедшим из катакомб после ядерной зимы. День ещё не измазал его салом и копотью, и в нём можно было жить. Жара не обмяла тротуары и углы кирпичных кладок, солнце не высветило все подворотни и арки, вываливая городские кишки напоказ, будто на рыночном прилавке. Мир ещё не успел преобразиться в провинциальный супермаркет и оставался старинным, надёжным, крепким амбаром, запертым на висячий замок светила, восходящего за Колымагиными Горами.