Тиски - Олег Маловичко

– Ладно, чего ты кипятишься сразу. Где взяли?

– Нашли.

– Еще поищете?

– Есть партия. Триста штук. Только брать все сразу, тогда за полцены отдам.

– Замазали.

– За гаражи завтра подгребай, часам к шести.

– За гаражами, значит, россыпи?

Спиди протягивает мне руку, но я медлю. Он улавливает мое секундное замешательство. Сейчас не та ситуация, чтобы быть гордым. Я вкладываю свою ладонь в его, а Спиди, эта сука, от которой не ускользнула гримаса отвращения на моем лице, хватает меня за плечо, привлекает к себе и обнимает, хлопая по спине.

– Договорились, брат. И знаешь… мы тут пати устраиваем, ничего особенного, так, свой круг. Приходи, когда будет время, можешь козу свою захватить.

Спиди садится в свою убитую «Тигру», и через секунду воздух заполняется ревом двигателя, визгом шин и речитативом Полубакса. Любит он понты, этот Спиди.

– Гондон, – озвучивает Пуля наши общие мысли, а Крот, ничего не говоря, сплевывает Спиди вслед.

* * *

Маша ждет меня у ресторана. Я был против этой встречи, но Маша все еще одержима утопической идеей – примирить меня с ее отцом. Место выбирал папа: об этом можно заключить по столбообразному седому швейцару в цирково-милитаристском прикиде, мраморным львам в лобби и трем вышколенным халдеям у входа, одетым в костюмы втрое дороже моего. Выбирая места одно помпезнее другого, Машин отец старается деликатно опустить меня, показав мое место в жизни и мне самому, и Маше.

Он называет меня «нашим юным композитором». Если бы не Маша, я по-другому бы с ним пообщался. Нет, бить бы не стал, не мой стиль. Просто высказал бы все, что думаю о нем и таких, как он. Нарыв лет десять назад денег, он и ему подобные решили вдруг, что это поднимает их неизмеримо выше остальной толпы. Я признаю его деловые качества, и он заслужил и свои деньги, и, как пел Меркьюри, everything that go with it. Но это ни хрена не делает его отпрыском древнего княжеского рода, а меня – плебеем. Какого фака я должен сидеть и выслушивать прописные истины и нотации, которые он изрекает с видом английской королевы? Но – Маша, Маша…

Нацепив на шею галстук, а на лицо – наивную и всепрощающую улыбку, я беру Машу под руку и захожу внутрь. Машка молодец, кстати, хотя бы тем, что приходит в ресторан со мной, а не с ним, четко выстраивая приоритеты.

Беседа похожа на минное поле, по которому мы с Виктором (его зовут Виктором, победителя хренова) осторожно кружимся, стараясь не наступить ни на одну опасную тему. А поскольку все темы вокруг так или иначе сопряжены с опасностью, мы большей частью молчим или перестреливаемся ничего не значащими фразами вперемешку с междометиями. Со стороны наш разговор напоминает аудиокурс русского языка для иностранцев.

– Денис, как дела?

– Спасибо, хорошо.

– Закажи рыбу, она здесь хорошая.

– Спасибо, обязательно.

Облегчение в разговоре наступает, когда приносят еду. Некоторое время тишина нарушается лишь звоном ножей и вилок о тарелки, скупыми комментариями по поводу еды да просьбами передать салфетки. Дожидаясь кофе, Виктор не удерживается:

– Денис, я понимаю, все это здорово, клуб, музыка, девчонки постоянно рядом крутятся, – эта реплика уже на Машу, он знает, что она ревнива, и не упускает случая стукнуть дочку по больному, – но ты вроде большой уже парень. Что дальше делать думаешь?

– Не знаю, не думал пока.

– Ну, пойми меня правильно. Я беспокоюсь, вдруг семья там, дети? Ты их сможешь элементарно накормить? – Вот оно. Все шоу – ради Машки. Чтобы показать ей мою ненадежность. И дорогой ресторан – за этим. – Прости, Денис, но ты ведь даже счет этот оплатить не сможешь. Как дальше жить будешь?

– Как вы, наверное. Постригусь. Влезу в костюм. Научусь не улыбаться. Но пока-то можно?

И, улыбнувшись самой широкой из всех возможных улыбкой, я с ангельским выражением лица прошу Виктора передать мне зубочистки.

Когда Маша уходит в туалет, Виктор некоторое время молчит. Потом наклоняется ко мне через стол и, вперив в меня поросячьи глазки, шипит:

– Денис, я тебе не мальчик и не сосед твой по бараку, чтоб ты мне яйца крутил. – С Виктора как волной смывает всю мнимую аристократичность, и я впервые вижу его настоящего – хабалистого дель­ца, сумевшего благодаря нахрапистости и наглости вытолкнуть себя наверх, взобравшись по спинам оставшихся внизу соседей. – И я себе на голову срать не позволю…

– Я и не хотел…

– Слушай меня! У нее сейчас период такой – себя ищет, сомневается, переоценка ценностей и прочий девичий бред. Для этого и поебушки с тобой. Она мне что-то пытается доказать, понимаешь? Типа, художница. Но я тебе обещаю – продлится у вас это дело полгода. Максимум, понял меня? Чем хочешь отвечаю.

В этот момент возвращается Маша. По нашим каменным лицам, по тому, как мы смотрим в стороны, старательно пытаясь делать вид, что ничего не случилось, она понимает, что бомба, мерно тикавшая под столом до ее ухода, сработала.

– Пойдем отсюда, Денис, – спокойно говорит она. – Пап, я тебя как человека просила…

Часом позже мы, закутавшись в пледы, сидим на крыше нашего дома. Я перетащил сюда пару шезлонгов, невесть каким чудом оказавшихся в Пулином спортзале. Между нами – бутылка дешевого чилийского вина. До начала работы в клубе еще целых два часа, и мы проводим их вместе – на крыше, за вином и музыкой. С нашего чердака я перебросил сюда провода и спрятал в слуховых окнах пару старых колонок. Играет Kanye West, которого мы оба любим за мелодичность и стеб.

– Если придется выбирать, я выберу тебя, – говорит Маша.