Апельсины из Марокко - Василий Аксенов

– Прекрасно! – воскликнула женщина. – Можнозаписать?

– Вы что, писатель? – спросил Иван подозрительно.

Женщина покраснела.

– Да, она писатель, – мрачно сказалпарень-корреспондент.

– Перестаньте, – сердито сказала она ему. –Вот что, товарищи, – сказала женщина сурово, – нам говорили, чтосреди вас есть поэт.

Иван и Боря просияли.

– Точно, – сказали они. – Есть такой.

Вскоре выяснилось, что поэт – это я. Парень снова включилмагнитофон.

– Прочтите что-нибудь свое.

Он сунул мне в нос микрофон, и я прочел с выражением:

Люблю я в жизни штормы, шквалы,

Когда она бурлит, течет,

Она не тихие причалы,

Она сплошной водоворот.

«Это стихотворение, – подумал я, – больше всегоподойдет для радио. Штормы, шквалы – романтика рыбацких будней».

Я читал, и Иван и Боря смотрели на меня, раскрыв рты, иженщина тоже открыла рот, а парень-корреспондент вдруг наклонил голову иулыбнулся так же, как тот мой друг, писатель, и потрогал пальцами переносицу.

– А вам нравятся стихи вашего товарища? – спросилаженщина у ребят.

– Очень даже нравятся, – сказал Боря.

– Гера у нас способный паренек, – улыбнулся мнеИван. – Так быстренько все схватывает, на работе, да? Раз-два – смотришь,стих сложил…

– Прекрасный текст, – сказал пареньженщине. – Я записал. Шикарно!

– Вы думаете, он пойдет? – спросила она.

– Я вам говорю. То, что надо.

В это время сверху, с палубы, донесся шум.

– Вот капитан вернулся.

Корреспонденты собрали свое добро и полезли наверх, а мы заними.

Капитан наш Володя Сакуненко стоял с судовыми документамипод мышкой и разговаривал с чифом. Одновременно с нами к нему подошел боцман.Боцман очень устал за эти дни подготовки к выходу и даже на вид потерял энноеколичество веса. Корреспонденты поздоровались с капитаном, и в это время боцмансказал:

– Хочешь не хочешь, Васильич, а я свое дело сделал исейчас пойду газку подолью.

Володя, наш Сакуненко, покраснел и тайком показал боцманукулак.

– А что такое «газку подолью»? – спросилалюбознательная женщина.

Мы все закашлялись, но расторопный чиф пояснил:

– Такой термин, мадам. Проверка двигателя, отгазовочка,так сказать…

Женщина понятливо закивала, а парень-корреспондент подмигнулчифу: знаем, мол, мы эти отгазовочки – и выразительно пощелкал себя по горлу. АВолодя, наш Сакуненко, все больше краснел, снял для чего-то шапку, развесилсвои кудри, потом спохватился, шапку надел.

– Скажите, капитан, – спросила женщина, – вызавтра уходите в море?

– Да, – сказал Володя, – только еще не знаемкуда.

– Почему же?

– Да, понимаете, – залепетал Володя, –начальство у нас какое-то не пунктуальное, не принципиальное, короче… неактуальное…

И совсем ему жарко стало.

– Ну, мы пойдем, Васильич, – сказали мы ему, –пойдем погуляем.

Мы спустились в кубрик, переоделись в чистое и отправилисьна берег, в город Петрово, в наш очередной Марсель.

Не сговариваясь, мы проследовали к почте. Ребята знали, чтоя жду письма от Люси. Ребята знают обо мне все, как я знаю все о каждом из них.Такая уж у нас служба.

В Петрово на главной улице было людно. Свет из магазиновложился на скользкие, обледенелые доски тротуаров. В блинном зале «Утеса» ужесидел наш боцман, а вокруг него какие-то бичи. Корня среди них не было. Возле клубамы встретили ребят с «Норда», который стоял с нами борт о борт. Они торопилисьна свою посудину.

На почте я смотрел, как Лидия Николаевна перебирает письма вящичке «До востребования», и страшно волновался, а Иван и Боря поглядывали наменя исподлобья, тоже переживали.

– Вам пишут, – сказала Лидия Николаевна.

И мы пошли к выходу.

– Не переживай, Гера, – сказал Иван. – Плюнь!

Конечно, можно было бы сейчас успеть к автобусу наФосфатогорск, а оттуда попутными добраться до Шлакоблоков и там все выяснить, поставитьвсе точки над «и», но я не буду этого делать. Мне мешает мужская гордость, ипотом я не хочу ставить точки над «и», потому что завтра мы снова надолгоуходим в море. Пусть уж она останется для меня такой – в перезвоне монист,плясуньей. Может, ей действительно художественная самодеятельность мешаетнаписать письмо.

Я шел по мосткам, подняв воротник своей кожаной куртки инадвинув на глаза шапку, шел со стиснутыми зубами, и в ногу со мной вышагивалипо бокам Иван и Боря, тоже с поднятыми воротниками и в нахлобученных на глазашапках. Мы шли независимые и молчаливые.

На углу я увидел Корня. Долговязая его фигура отбрасывала вразные стороны несколько качающихся теней. Меньше всего мне хотелось сейчасвидеть его. Я знал, что он остановит меня и спросит, скрипя зубами: «Герка, тына меня зуб имеешь?» Так он спросил меня, когда мы встретились осенью на вечерев Доме моряка в Талом, на том вечере, где я познакомился с Люсей. Тогда мывпервые встретились после того, как Володя Сакуненко списал его с «Зюйда» наберег. Я думал, что он будет прихватывать, но он был в тот вечер удивительнотрезвый и чистый, в галстуке и полуботинках, и, отведя меня в сторону, онспросил: «Гера, ты на меня зуб имеешь?» Плохой у меня характер: стоит только комне по-человечески обратиться, и я все зло забываю. Так и в тот раз с Корнем.Мне почему-то жалко его стало, и весь вечер мы с ним были взаимно вежливы, какбудто он никогда не засовывал мне за шиворот селедку, а я никогда не бил его«поддых». Мы не поссорились даже из-за Люси, хотя приглашали ее напропалую.Кажется, мы даже почувствовали друг к другу какую-то симпатию, когда ее увел свечера стильный, веселый малый бурильщик Виктор Колтыга.

– В другое время я бы этому Витьке устроилтемную, – сказал тогда Корень, – но сегодня не буду: настроение непозволяет. Пойдем, Гера, товарищ по несчастью, есть у меня тут две знакомыекрасули.

И я, толком не разобрав, что он сказал, пошел с ним, а утромвернулся на сейнер с таким чувством, словно вывалялся в грязи.