Конец - Давид Монтеагудо

Не вынимая сигареты изо рта, Уго достает мобильник и начинает крутить его туда-сюда, не отводя глаз от экрана. В этот момент Хинес тоже выходит на площадь. Он делает несколько шагов, удаляясь от квадрата света, падающего из двери, и вглядывается в окружающую темень. Наконец он замечает красноватый огонек сигареты, а чуть ниже — другое пятнышко света, побольше и похолоднее, которое скачет в разные стороны, — это экран мобильника. Хинес понимает, что там стоит Уго, но самого его различить не может. Зато Уго, не ожидавший, что Хинес выйдет, сразу узнает того, потому что уже какое-то время находится снаружи и глаза его успели привыкнуть к темноте.

— Рафа сказал, что здесь, на этом углу, ему удалось поймать сигнал, — объясняет Уго самым свойским тоном, каким обычно продолжают начатый недавно разговор, — но я пробую-пробую — и ничего.

— У него какая компания?

— «Водафон», как и у меня… хотя… ты ведь знаешь Рафу.

— Рафу я знаю… Но люди меняются… иногда.

— А вот Ибаньес считает, что нет, — говорит Уго, снова засовывая мобильник в карман, — по его мнению, наша личность формируется в детстве и потом уже не меняется — никогда. Он это сейчас втолковывал Кове и твоей невесте. Прикинь только — и он туда же! Ведь сразу сообразил. Выбрал двух самых красивых женщин. И начал подруливать. Сперва-то он беседовал с Ньевес, а теперь этим двум вешает лапшу на уши.

— Наш орел опять рвется в бой.

— Сонная тетеря он, а не орел. — Уго улыбается в темноте. — В общем, понеслось. Я сразу ушел — мочи нету на это смотреть… Кстати, а с тобой такое не происходит? Я… где бы ни оказался, чувствую вечно одно и то же: никакие разговоры меня больше не интересуют.

— А со мной нередко другое случается: меня интересуют все разговоры, просто вот все подряд. И я не знаю, к кому присоединиться. Хотя на самом-то деле это одно и то же.

— Слушай! А ты что, тоже куришь? — спрашивает Уго, с нескрываемым удовольствием наблюдая, как Хинес достал из пачки сигарету и закурил.

— Я всегда курил.

— Я имею в виду: продолжаешь курить. Значит, ты из нашего лагеря, из тех, кто стойко выдерживает травлю…

— По правде говоря, я бы с радостью бросил. Много раз пытался, но не могу — не хватает силы воли.

— Да уж… — отзывается Уго, слегка смутившись, — если честно… и я тоже хотел бросить, было такое.

Оба замолкают. Хинес с наслаждением затягивается и выпускает дым, глядя вверх, на беззвездное матово-черное небо.

— Но я о другом: меня бесит все это ханжество, — продолжает Уго, вдруг начиная заводиться, — это фарисейское стремление демонизировать тех, кто курит, объявить их людьми, опасными для общества, хотя… хотя…

— Да, ты прав. — Хинес резко поворачивается и глядит на дверь. — Слушай, а какого черта мы вообще сюда притащились?

— О чем ты?

— Ну этот ужин, эта встреча… по-моему, ни у кого на самом деле не было никакой охоты ехать.

— Что касается меня, то у меня такой охоты точно не было, — говорит Уго, давя ногой брошенный на плиты окурок. — Когда Ньевес позвонила мне в первый раз, я не сказал ей ни да ни нет и обещал отзвонить позднее… И откровенно признаюсь, про себя тотчас решил придумать какую-нибудь отговорку, но вот Кова почему-то загорелась…

— А я сразу согласился, — перебивает его Хинес, взяв задумчивый тон и словно не слыша, о чем толкует приятель. — Не знаю почему, но я сразу дал согласие. Хотя, если поразмыслить как следует, сама идея выглядит абсурдной… ехать хрен знает куда…

— А ужин? Что ты скажешь про ужин? — спрашивает Уго, заводясь еще сильнее. — Разумеется, у нее были самые добрые намерения, она очень старалась — мы ведь знаем Ньевес, но…

Уго осекся, он хочет разглядеть в темноте лицо Хинеса, но оно скрыто за облачком дыма, и это придает ситуации некую таинственность.

— Согласись, все как-то убого, — продолжает Уго. — Когда я вижу пластиковые стаканчики, эту вечную колбасу, нарезанную ровненькими кружками, Йоркскую ветчину… И одна тортилья на всех! Надо же хоть немного соображать! Конечно, через минуту от нее и следа не осталось!

— Она все купила на свои деньги, — говорит Хинес, — и наотрез отказывается взять с нас нашу долю.

— А я предпочитаю заплатить пятьдесят евро и поужинать в приличной обстановке. Например, в Сомонтано есть заведение, где кормят весьма недурно; мы могли бы встретиться там, поужинать, отлично поужинать, а потом уж поехали бы сюда — приготовили бы «калимочо»,[6]как в былые времена.

— Не все могут просто так взять и выложить за ужин пятьдесят евро. Ньевес наверняка потратила гораздо меньше на все то, что привезла.

— Я сказал пятьдесят? Нет, конечно двадцать пять, просто я привык сумму удваивать… это результат того, что жена не работает.

— Твоя жена… мне она показалась человеком… очень впечатлительным, эмоциональным.

— Да, она впечатлительная, это уж точно, и развитая… Она развивает себе тело и душу двадцать четыре часа в сутки… Правда, больше ей заняться нечем.

— Насколько я мог понять, она ведет… ну на ней все домашнее хозяйство.

— А тебе-то откуда это известно?

— Мы беседовали втроем: Мария, она и я. Спросили, где она работает, и она…

— Да ладно тебе! Неужели это можно назвать работой?

— Не знаю, сам я ничем таким никогда не занимался, поэтому опыта у меня нет. Но уверяю тебя, есть люди, которые получают очень приличное жалованье, хотя делают гораздо меньше, чем любая домашняя хозяйка…

— Надеюсь, ты не меня имеешь в виду? — спросил Уго, сразу нахохлившись и приготовившись дать отпор. — Я вкалываю как проклятый, чтобы заработать на жизнь. Не так уж приятно подниматься в семь утра, наматывать каждый день по триста километров и терпеть капризы тупых клиентов, которые…

— Уго, поверь, к тебе это никаким боком не относилось. Я не сомневаюсь, что у тебя тяжелая работа. Я только хотел сказать, что вести домашнее хозяйство… на это уходит масса времени и в таких делах мало привлекательного… К тому же мыть полы и одновременно чувствовать себя полноценным членом общества, вести светскую жизнь, куда-то ходить…

— Знаешь… за Кову ты можешь не волноваться, точно тебе скажу. И «светскую жизнь» она себе отлично умеет устраивать. Записывается на все курсы и во все студии, какие только есть на белом свете… Главное — следить, чтобы ей в руки не попало какое-нибудь объявление.

Неожиданно Хинес едва заметно улыбается, выслушав последнее замечание Уго.

— Я вовсе не собираюсь с тобой спорить, — говорит он примирительным тоном. — Каждый сам решает, что ему делать с собственной жизнью. Вот ты… ты собирался стать актером. А разве сняться в постельной сцене… допустим, с Моникой Беллуччи… так уж неприятно?