Сад вечерних туманов - Тан Тван Энг

– Фома Бэнс[47]. А вот те литографии с хинными деревьями – это Пьерниф[48], – разъяснил Магнус, заметно польщенный моим интересом. – С Мыса.

В рамку вплыло чье-то отражение, и я повернулась навстречу китаянке лет под пятьдесят, седые волосы которой были скручены в пучок на затылке.

– Моя Лао Пуо, Эмили, – произнес Магнус, целуя жену в щеку.

– Очень рады видеть тебя у нас, Юн Линь, – поприветствовала та. Свободная бежевая юбка скрадывала очертания ее тонкой фигурки, на плечах – красный жакет.

– Где Фредерик? – спросил Магнус.

– Не знаю. Наверное, у себя в бунгало, – ответила Эмили. – У нашей гостьи усталый вид, Лао Кун. У нее был долгий день. Перестань хвастаться своим домом и проводи ее в ее комнату. Я уезжаю в медпункт: жену Муту укусила змея.

– Ты вызвала доктора Йео? – спросил Магнус.

– Конечно же, лах. Он уже едет. Юн Линь, мы поговорим попозже.

Она кивнула мне и ушла.

Магнус повел меня по коридору.

– Фредерик – ваш сын? – спросила я: не могла припомнить, чтобы что-то слышала о нем.

– Мой племянник. Он капитан Родезийских африканских стрелков.

Дом был наполнен напоминаниями о родине Магнуса: крашенные охрой ковры, сотканные каким-то африканским племенем, хрустальная ваза с торчащими из нее иглами дикобраза, массивная, фута в два[49]длиной, бронзовая скульптура леопарда, преследующего невидимую добычу. В восточном крыле задней части дома мы миновали комнатушку, немногим больше кладовой для белья. Половину узкого стола в ней занимала рация.

– Вот так, – указал на нее Магнус, – мы поддерживаем связь с другими фермами. Завели мы их после того, как К-Ты стали слишком часто срезать наши телефонные линии.

Моя комната была последней по коридору. Стены – и даже пластиковые выключатели – были выкрашены белым, и на несколько секунд мне представилось, будто я снова в Ипохской городской больнице. На столе стояла ваза с цветами, каких я прежде никогда в тропиках не видела – кремово-белые, напоминающие формой раструб фанфары. Я потерлась запястьем об один цветок: его лепестки казались бархатными.

– Что это за цветы?

– Лилии ароидеи. Мне прислали клубни с Мыса, – сообщил Магнус. – Они здесь хорошо приживаются. – Он поставил мой чемодан у комода из тикового дерева и спросил: – Как твоя мама? Улучшения есть?

– Она ушла в свой собственный мир. Полностью. Больше даже не спрашивает меня о Юн Хонг.

Меня это в какой-то мере радовало, но об этом я ему не сказала.

– Тебе следовало бы после войны сюда приехать, здоровье восстановить.

– Я ждала ответа из университета.

– Но работать в Трибунале по военным преступлениям… после того, что с тобой случилось?!

Он покачал головой:

– Удивляюсь, как только отец тебе позволил.

– Всего три месяца-то и работала.

Я помолчала, потом сказала:

– За всю войну у него не было ни единой весточки обо мне или о Юн Хонг. Когда он меня увидел, то не знал, что со мной делать. Я была для него призраком.

То был единственный раз в моей жизни, когда я видела отца плачущим. Он так сильно постарел… Однако, если разобраться, и я тоже. Мои родители уехали с Пенанга и перебрались в Куала-Лумпур. В новом доме он, прихрамывая (чего до войны никогда не было), привел меня на второй этаж, в комнату моей матери. Моя мать меня не узнала и повернулась ко мне спиной. Через несколько дней она вспомнила, что я ее дочь, но всякий раз, завидев меня, принималась расспрашивать о Юн Хонг: где она, когда домой придет, почему до сих пор не вернулась? Довольно скоро я стала испытывать жуткий страх, навещая ее.

– Мне было лучше, когда я уходила из дома, когда была занята чем-нибудь, – сказала я. – Отец чувствовал то же самое, хотя и не признавался в этом.

Попасть в Куала-Лумпуре на место помощника научного сотрудника Трибунала по военным преступлениям было несложно: на самом деле обладатель этой должности был не более чем клерком на побегушках. Столько много народу было убито или ранено на войне, что, когда японцы сдались, Британская военная администрация столкнулась с нехваткой кадров. Запись свидетельских показаний жертв имперской японской армии, однако, подействовала на меня куда хуже, нежели я ожидала. Видя, как жертвы теряют самообладание, рассказывая о перенесенных ими жестокостях, я поняла, что мне только предстоит оправиться от того, что я пережила. Я обрадовалась, получив извещение о том, что принята в Гиртон.

– Сколько же военных преступников в итоге действительно покарали? – спросил Магнус.

– В Сингапуре и Малайе – совокупно – к смерти приговорили сто девяносто девять… но всего сто были в конечном счете повешены, – сказала я, заглядывая в ванную, – очень светлую и полную воздуха, пол выложен в шашечку холодной черной и белой плиткой. У стены на когтистых лапах стояла ванна. – Я присутствовала всего на девяти повешениях до того, как уехала в Гиртон.

– My magtig[50], – Магнус был явно ошарашен.

Какое-то время мы молчали. Затем он открыл дверь рядом с буфетом и попросил меня следовать за ним. Позади дома вилась усыпанная гравием тропка, которая повела нас мимо кухни, пока наконец мы не вышли на широкую террасу с хорошо ухоженной лужайкой. Пара мраморных статуй стояла в центре лужайки, каждая на своем постаменте, обращенные лицами друг к другу. На первый взгляд они казались одинаковыми, вплоть до складок на одеждах, свисавших с постаментов.

– Купил их поразительно дешево у жены старого плантатора после того, как плантатор сбежал с пятнадцатилетней любовницей, – сообщил Магнус. – Та, что справа, – Мнемозина. Слышала о ней?

– Богиня памяти, – сказала я. – А кто другая женщина?

– Ее сестра-близняшка, само собой. Богиня забвения.

– Ну и как ее зовут?

Магнус пожал плечами, развернув ко мне пустые ладони:

– Понимаешь, люди не помнят ее имени.

– А они не совсем одинаковые, – заметила я, приближаясь к статуям. – У Мнемозины черты лица четкие, нос и скулы выдаются, губы полные. Лицо ее сестрицы размыто, даже складки на одежде не так четко обозначены, как у сестры.