Кто стрелял в президента - Елена Колядина

«О чем?»

«У меня в роду императоры были. Коммод».

«Комод вроде без колес?» — прервала отжимания Люба и поглядела на тумбочку.

«Уж не знаю. Написано так. За что купила, за то и продаю».

«Дай-ка мне книгу. А-а! Коммод — римский император».

«А я что говорю? Вечно перебиваешь».

«Прости, пожалуйста» — Люба положила книжку на сиденье.

«Что мне теперь в автобиографии говорить? В графе «происхождение»? «Из служащих» или «из императоров» я? Леший надавал!» — принялась сокрушаться коляска.

«Император. Ничего такого в императоре нет. Главное, чтоб не кулак и не вредитель, — успокоила Люба коляску. — И не расхититель социалистической собственности».

«Нет, социалистическую собственность Коммод не расхищал», — открестилась коляска.

«Ну и все. Читай дальше», — приказала Люба.

Творчески переработав содержание книги, коляска обогатилась тьмой историй из жизни своих бабок, дядьев и племянников. Люба обожала ее россказни, и то и дело просила «ну еще разочек, последний» рассказать про Джовани да Фонтана или иной какой безлошадный экипаж.

«Шел, кажись, одна тысяча четыреста двадцатый год, — поотнекивавшись для порядка («некогда, Любушка», «забыла я все», «не надоело тебе одно и то же?»), затягивала коляска. — Джовани был у нас философом. Больше, кажись, философов у нас в родне и не было. Кроме тебя (это — уже Любе). Жил он в Венеции. И придумал мускулоход. Чертеж даже где-то сохранился. Не помню только где. Надо будет поискать. На внешность мускулоход, как и все мы, коляски, — чистый автомобиль: большие задние и малые передние колеса. В движение все приводится пассажиром: сидит-посиживает, да знай себе ручной барабан с зубчатым колесом крутит — ни забот, ни тревог. Вот еще коляска хорошая была, у императора Максимилиана: пять мужчин шли не спеша, нога за ногу, в здоровом ступальном колесе. А Максимилиан едет руки в брюки, как у Христа за пазухой. Ни жуй, ни глотай, только брови поднимай. Все, Любушка, спать пора».

«Еще про инвалида расскажи, и все», — просила Люба.

«Было это, как бы не соврать, в одна тысяча шестисотом году. Бедный скромный Альтдорф Фарфлер — вот имечко, еле выговорила, — работал часовщиком. И парализовало ему ноженьки. Ну, Альтдорф никуда жаловаться не пошел, ни в собес, ни в райотдел, а сделал себе трехколесную инвалидную коляску. Она стала его единственным средством передвижения по миру».

«По миру?» — уцепилась Люба.

«Это я так, к слову. Разве инвалид по миру может ездить? Безногие только пойти по миру могут», — сварливо добавила коляска.

«Ты опять?» — возмутилась Люба.

«Присутствующие не имеются в виду, — эту фразу коляска услышала недавно и теперь вставляла где ни попадя. — Кто за венгерским горшком последний? Присутствующие не имеются в виду».

«Переднее колесо той коляски приводилось вручную через зубчатую передачу. А через восемь лет часовщик построил другую, еще более совершенную коляску. Как образец непревзойденной красоты, она стояла в музее. Каком же? Восковых фигур мадам Тюссо, что ли? Запамятовала. Погибла она, незабвенная моя родственница. Сгорела во время бомбардировки немецкого города Нюрнберг. В России самобеглые коляски тоже изготавливались, потому что очень нужная в хозяйстве вещь».

«Значит, она в Германии последние дни провела», — встряла Люба.

«Кто?»

«Коляска инвалида-часовщика?»

«А я что говорю?»

«Музей мадам Тюссо, вроде, в Лондоне, а не в Нюрнберге?»

«Любишь ты, Люба, поспорить. Все, не буду больше рассказывать! Спи, давай».

«Не сердись, колясочка, больше ни разу, не перебью, расскажи дальше».

«Крестьянин Шамуршенков, — поломавшись для важности, продолжила коляска. — Надо бы разузнать, не кулак ли часом Шамуршенков был? Сделал безлошадный экипаж. Сенат даже похвалил его. А потом…»

Коляска замялась.

«Что?» — Люба приподняла голову с подушки.

«Призабыла».

«Не хочешь говорить?»

«Ладно, чего уж там. Дочь за отца не ответчик. Репрессировали его. Сослали».

«За что?»

«Не ведаю. Об нем наша родня старалась не вспоминать. Слышала только, что отсидел Шамуршенков в нижегородской тюрьме четырнадцать годков».

«Четырнадцать лет. Что же он мог такого страшного совершить?» — задумалась Люба.

«Уж не знаю. Может, детали какие для коляски в колхозе своровал, может еще чего. Мне больше всех Кулибин приятен. Такую самокатку построил! Царица Екатерина все жалела-сокрушалась, что ноги у нее не поотсыхали, так ей хотелось в кулибинской коляске поездить. А дальше уж велосиферы пошли».

«Велосипеды?»

«Они».

«Как хочется хоть разочек на велосипеде прокатиться, — мечтательно протянула Люба. — Через лужу!»

«Придумала! Чего хорошего? Вся в грязи умажешься», — принялась противоречить коляска, переживая, что Любушка опять начнет строить планы о полетах, поездках и отапливаемых домах культуры больших городов, на сценах которых при огромном стечении зрителей она будет исполнять свои песни.

«Ведь не слушает никогда, что ей говорят! — испуганно забормотала коляска, увидев, что парашют стремительно несет ее и Любу к другому берегу озера. — Ужас, чайки даже отстали».

Чайки, действительно, сменили направление полета. Вид Любы — без ног, без крыльев, без клюва, но такой смелой, повлиял на маршрут птиц. Они, честно говоря, летели в надежде поживиться яйцами чирков и крякв, да закусить свежими мальками. Но решили, что пока вполне обойдутся тиной и выброшенными на берег дохлыми синцами. А насчет яиц и будущих утят… Решено было дождаться, пока они подрастут, и тогда уж в честной справедливой конкурентной борьбе на равных биться за рыбную добычу. Более того. Вскоре чайки примкнули к рядам защитников живой природы и принялись бороться с производителями и продавцами пухо-перьевых изделий. Стремглав налетев стаей на городской рынок, они гадили на китайские куртки-пуховики, подушки и перины. К сожалению, люди не понимали их высоких устремлений. Но так уж устроен мир: творя добро, приходится гадить.

— Опять чайки товар обосрали! — возмущались торговцы и писали открытое письмо президенту с просьбой защитить мелкий и средний бизнес от внезапных проверок.

Впрочем, мы залетели, — то есть, я хотела сказать, забежали — вперед. А пока… Пока топографическая карта местности на глазах превратилась в макет: игрушечные деревца, картонные домики, присыпанные песком дорожки, коровы величиной с муху. Ох, уже не с муху, а с собаку: Люба и коляска стремительно двигались к земле!

«Ноги в руки, Любушка!» — дико проорала коляска, опасаясь, что парашют протащит обеих по полю и шоссе, и Любины безвольные ступни буду цепляться за каждую кочку.