Созидательный реванш - Юрий Поляков

— Юрий Михайлович, что сподвигло вас написать «ЧП районного масштаба»?

— Я был советским человеком. При скептическом отношении к подвядшей идеологии, дефициту, запретам на идеи и книги, антагонистических чувств я к тому обществу не испытывал. В андеграунд шли, в основном, дети номенклатурных работников, а я вырос в заводском общежитии и, как большинство моих «одностратников», реализовывал свой общественный темперамент через ВЛКСМ — и в школе, и в институте. Отношение к комсомолу у меня было бодро-романтическое, хотя это был, в сущности, такой молодежный менеджмент под идейным флагом. Сейчас абсолютизируют его идеологическую «наволочку», но мы-то спали на «подушке»: у нас были молодежные лагеря, спортивные клубы, театры, творческие объединения. В райком я попал случайно: вернулся из армии, а мое место в школе рабочей молодежи, где я работал, было занято, и тут один знакомый из Бауманского райкома сказал, что им нужен «подснежник» в школьный отдел — человек, работающий в райкоме, но получающий зарплату в другом месте, тогда это было распространено. И я увидел аппаратный механизм комсомола. Организационных навыков, полученных там, мне хватило на всю жизнь, вплоть до должности главного редактора. Но я понял, что это эскалатор (термина «лифт» тогда еще не существовало), на котором стоят не только те, кому дорого дело, но и те, кто занят исключительно своей карьерой. Не случайно из этого же райкома потом вышел Ходорковский, вообще многие экскомработники стали богатыми людьми. Мне открылась обратная сторона ковра…

— …уто́к и основа?

— Да, но их переплетения совершенно не совпали с теми романтическими представлениями, в которых нас тогда воспитывали. Кроме того, я верил в миссию литературы, в то, что она должна открывать глаза обществу: как же так, почему никто про это не написал, люди, наверное, не знают правды! Мне хотелось рассказать о том, как меняет человека включение в аппаратную борьбу: вступая в нее даже ради большой идеи, в итоге оказываешься в сваре, которая к идее уже не имеет никакого отношения. То же самое было и со «Ста днями до приказа», ведь и в армию я шел, воспитанный на воениздатовских книгах и фильмах, вроде «Весеннего призыва» с Игорем Костолевским в главной роли.

— Повесть «ЧП районного масштаба», написанную в восемьдесят первом, напечатали только в восемьдесят пятом?

— Да, еще при Черненко, когда никто не знал, что впереди нас ждут двое из американского ларца — Горбачев и Ельцин.

— В экранизации от повести осталось не так много. Вашему Шумилину и посочувствовать можно, а у Снежкина какой-то монстр получился. Почему?

— Фильм вышел в конце восемьдесят седьмого года, почти одновременно с «Маленькой Верой», когда поднялась перестроечная волна. Сценарий писал я, но фильм снимается не по литературному, а по режиссерскому сценарию. На примере гигантов проще объяснять свои лилипутские проблемы, поэтому сошлюсь на знаменитый фильм режиссера Кристиан-Жака «Пармская обитель» с Жераром Филиппом. Я увидел его раньше, чем прочел Стендаля, а прочтя, был поражен: в романе все тонко, на полутонах, это человеческая история, где у каждого героя своя правда. А в фильме все грубее, он черно-белый во всех смыслах, если и его еще не раскрасили. С моей повестью вышла аналогичная история. Режиссером был выбран Сергей Снежкин, человек максималистских взглядов, настроенный яро антисоветски. В комсомоле он не состоял, так как в школе дерзил, а потом во ВГИКе женился на однокурснице-мексиканке. Для него комсомол был абсолютно чуждой средой. Как, кстати и для Мурада Ибрагимбекова, экранизировавшего «Замыслил я побег» (он хоть в комсомоле и состоял, но в райкоме никогда не был). А режиссер должен знать, о чем снимает.

Фильм получился жестким, гротескным, что и вызвало бурю восторга в восемьдесят восьмом. А теперь его почти не показывают. Считают, что это снято не про людей, а про монстров, причем придуманных. Снежкин и среди актеров искал «монстров», точнее тех, кто мог талантливо изобразить «монстров». Потому-то и выбрал Игоря Бочкина на роль Шумилина, а Виталия Усанова на роль заворга Чеснокова. «Смотри, какие рожи!» — гордо говорил он мне. Ярость ослепляет художника. Талантливые, но неистовые режиссеры и начали формировать этот манихейский миф о советской власти.

— Персонажи — образы собирательные, но реальные прототипы у них наверняка были?

— Я всегда отталкиваюсь от конкретного человека, насыщая его впоследствии черточками, подсмотренными у других людей. В Николае Шумилине больше всего от двух реальных людей — первого секретаря Бауманского райкома Валерия Бударина, с которым я работал в семьдесят седьмом — семьдесят восьмом годах, и от Павла Гусева, первого секретаря Краснопресненского райкома, где я состоял членом бюро, когда стал секретарем комсомольской организации Союза писателей. Присловье «Вот так, да?» — это от него, оно тогда было в моде.

— За дальнейшей судьбой прототипов следили?

— Судьбы оказались совсем разными. Павел Гусев стал видным общественным деятелем, газетным магнатом, а Бударин начал пить, покатился по наклонной плоскости и погиб — его зарезали у пивной в пьяной драке в начале девяностых. А стартовые возможности у них были равными. Более того, из райкома Бударин пошел на большое повышение — стал заместителем председателя Комитета молодежных организаций, а Гусев (у него случились какие-то крупные неприятности) ушел с понижением — всего-навсего ответственным организатором в тот же КМО. А потом все перевернулось…

— …и один выжил, а другой пошел на дно.

— Да, нечто подобное произошло со многими. Это называется: перемена участи. Одни могут приспособиться к меняющейся среде, другие такого усилия над собой сделать не в состоянии. Адаптационные возможности даны человеку от природы. Плюс — откровенное везение. Один оказался на конкретном деле и смог его приватизировать, другой стал крупным функционером, но в собственности была одна «вертушка», а ее отключили, и у него ничего не осталось. Разумеется, кто-то не смог пережить краха идеи, в которую верил. А другим — тьфу: спокойно эмигрировали на ПМЖ, как второй секретарь того же Краснопресненского райкома, чуть не в баню ходивший с орденом Трудового Красного знамени…

— Выжили те…

— …кто понял, что государственность обретает новую форму, пусть и уродливую на первых порах. Плохая она или хорошая, но другой нет, значит, надо работать на ту власть, которая есть. И оказались — кто в команде Ельцина, кто — у Зюганова… Нормальное обретение себя в новой жизни. Чем принципиально отличаются функционеры того времени от нынешних, в первую очередь, образца девяностых годов? Советский функционер был государственником. Все внутренние интриги шли только до тех пор, пока борьба не наносила вред делу. Никакому секретарю ЦК/обкома/райкома, проигравшему аппаратную схватку, не пришло бы в голову, как нынешнему шереметьевскому сидельцу Сноудену, идти сдавать врагам секреты государства. А в девяностые в госаппарат пришли люди, для которых государственные интересы — последнее дело. Они не все жулики и мерзавцы, но государственный инстинкт у них атрофирован. А чиновник без него невозможен, как музыкант без слуха или танцор без ноги.