Антихриста - Амели Нотомб

— Ты думаешь?

— Я слышала, что так бывает…

— Поди спроси у него.

— Нет, лучше ты. Ты же знаешь Виллемса — если я приду и скажу, что он неправильно поставил мне хорошую отметку, он просто разозлится.

Христа что-то промычала. Прямо она не сказала, что пойдет к профессору. Как же! Она выше таких мелочей!

Но я заранее злорадно потирала руки, предвкушай, как примет ее Виллемс.

Через два часа Христа налетела на меня как фурия:

— Ты нарочно меня подставила!

— О чем ты?

— Виллемс сказал, что ты у него уже была!

— А, так ты к нему все-таки ходила? — невинно спросила я.

— Зачем ты мне устроила эту гадость?

— Да какое это имеет значение? Все знают, что ты у нас по философии первая, а у меня знания поверхностные. Все эти оценки — сплошная чушь. Не понимаю, что ты так волнуешься.

— Дура несчастная!

Она вылетела из комнаты и хлопнула дверью.

— Что там у вас стряслось? — услышала я голос отца.

Ему-то что за дело?

— Ничего, — отвечала Христа. — Бланш задирает нос, потому что у нее по философии отметка лучше, чем у меня.

— Какие пустяки! — сказала мама.

Иной раз пожалеешь, что не родилась глухой, слушать такие вещи — радости мало.

Сессия закончилась, и на другой день Христа уехала на Рождество к родным. Ни адреса, ни номера телефона она нам не сказала.

— Только бы она вернулась! — вздыхал папа.

— Вернется. Она половину своих вещей оставила, — заметила я.

— Да она выше этого! — воскликнула мама. — Не то что ты. У нее по всем предметам оценки лучше твоих, но она ими не кичится. А ты расхвасталась своей философией!

Ну и пусть! Я и не подумала объяснять, что между нами произошло. Мне стало окончательно ясно: что бы я ни сказала, родители все равно сочтут, что права святая Христа.

Антихриста вернется — я знала точно. Не столько ради своих вещичек, сколько ради нас. Она нас еще недограбила. Я не знала, что еще можно сорвать с наших голых скелетов, но она, Антихриста, несомненно знала.

Две недели без мучительницы — райская жизнь! Долгих две недели сладостного покоя.

Ну а родители ныли, как маленькие:

— Кто только придумал эти праздники! Хочешь не хочешь — веселись! Да еще придется идти в гости к тете Урсуле!

Я уговаривала их:

— Да сходим, ничего! Она такая смешная, такие плюхи выдает!

— Можно подумать, тебе сто лет. Молодежь терпеть не может Рождество!

— Ничего подобного! Христа, между прочим, со своими немецкими корнями, обожает Weihnachten![5]И вообще это ее праздник — вспомните, как ее зовут.

— В самом деле! А мы даже не сможем ее поздравить. Она уехала в такой обиде! Знаешь, Бланш, если ты опять получишь отметку лучше, чем она, не вздумай радоваться при ней. Она из неблагополучной среды, у нее комплекс…

Я старалась не слышать эти навязшие в зубах благоглупости.

Тетя Урсула, наша единственная родственница, жила в доме престарелых. Любимейшими ее занятиями было тиранить персонал и комментировать новости.

— Что у вас у всех такие унылые рожи — прямо покойники! — встретила нас милая старушка.

— Мы скучаем по Христе, — сказала я.

Мне было занятно послушать, что она скажет по этому поводу.

— Что это за Христа?

Отец, едва не прослезившись, описал замечательную девушку, которая теперь живет у нас.

— Она твоя любовница?

— Она ровесница Бланш, ей всего шестнадцать лет, — возмутилась мама, — и она нам как дочь.

— Но за квартиру-то она вам платит?

Отец объяснил тетушке, что это девушка из бедной семьи и мы не берем с нее денег.

— Девчонка не промах! Таких лопухов нашла!

— Ну что вы говорите, тетушка! Девочка приезжает издалека, из восточных кантонов…

— Ах, вот что! Так она еще и немка в придачу? И вы не брезгуете?

Бурное негодование. Как можно говорить такие вещи, тетя Урсула! Теперь все по-другому! С тех пор как ты была молодой, много воды утекло! К тому же восточные кантоны — часть Бельгии.

Я слушала и потешалась.

Родители покидали тетушку морально уничтоженные.

— Христе об этом ни слова, ладно?

Да уж конечно. А жаль!

Это было в самый сочельник. Мы как неверующие ничего не праздновали. Просто выпили ради удовольствия подогретого вина. Папа вдохнул его аромат и сказал:

— Она, наверное, тоже пьет сейчас вино.

— Наверное, — сказала мама. — Немцы это любят.

Я отметила, что мама даже не уточнила, кто «она». Оба любовно держали бокалы в ладонях и, закрыв глаза, наслаждались запахом. Я знала, что в корично-гвоздично-лимонно-мускатном букете им мерещится еще один компонент — Христа, а прикрытые веки служат экраном, на котором они видят цветущую девушку в кругу домашних, кто-то играет на пианино, она поет со всеми вместе Weihnachtslieder[6]и смотрит в окно — в ее далекой провинции крупными хлопьями падает снег.

Насколько эти образы совпадали с реальностью, было совершенно не важно. Я диву давалась, как ухитрилась Христа так прочно завладеть душами моих родителей, а заодно и моей.

Хоть я ее и ненавидела, но избавиться от ее власти не могла. Она все время была во мне, я натыкалась на нее ежесекундно. По сравнению с родителями мой случай был еще тяжелее: они хоть любили свою поработительницу.

Если бы и я могла ее полюбить! Тогда мое рабство оправдывалось бы возвышенным чувством. Впрочем, в иные минуты я была недалека от этого: я страстно желала любить Христу, и ведущая к любви спасительная или губительная бездна уже раскрывалась передо мной, но что-то — прозорливость? здравый смысл? — удерживало на самом краю. Или мне не хватало душевной широты? Или мешала зависть?

Я не хотела быть как Христа, но хотела, чтобы меня так же все любили, как ее. Не колеблясь отдала бы я всю оставшуюся жизнь за то, чтобы глаза хоть одного, пусть самого ничтожного, человеческого существа загорелись ради меня несказанной силой и прекрасной слабостью, самозабвением, преданностью, радостной покорностью и слепым обожанием.

Итак, рождественская ночь превратилась в ночь Антихристы, хотя ее и не было с нами.

Она снова заявилась к нам накануне Богоявления. Родители обрадовались ей так, что неловко было смотреть.