Проклятые - Чак Паланик

На следующую ночь, когда я спала голой, я проснулась оттого, что захотела пописать. Туалеты находились дальше по коридору, на каждом этаже, но я почти наверняка была в здании одна. Так что в нарушение всех правил я выглянула из комнаты голая и босая. Проверив, не патрулирует ли темный коридор охранник, я пробежала по холодному полу в туалет и сделала, что хотела, в слабом лунном свете, проходящем сквозь окна. От моего дыхания в холодном воздухе шел пар. На третью ночь я снова ходила в туалет голой, но теперь не спеша, а на обратном пути заглянула в вестибюль и посидела на холодных кожаных диванах перед пустым темным зеркалом-телевизором. Мое голое отражение в стекле, бледное, как толстый призрак…

О, славные времена, когда у меня еще было отражение в зеркале!

Я серьезно, Сатана. Поклянись, что никому ни словечка.

К пятой ночи я ходила голой в химическую лабораторию, сидела за своей партой в классе романских языков и нагишом стояла на помосте во главе обеденного зала, где обычно сидели старшие учителя.

И да, пусть я мертва, не люблю свое тело и плохо осознаю собственную важность, но я прекрасно понимаю, что этот ночной эксгибиционизм и моя тяга к Горану — симптомы зарождающейся сексуальности. Холодок ночного воздуха на коже… по всему телу, включая соски… Текстура привычных предметов: парт в классах, ковров на лестницах, плитки в коридорах — все ощущалось гораздо ярче без помех в виде слоев шелка или нейлона. За каждым углом мог таиться охранник, чужой мужчина в форме и в начищенных ботинках. Я представляла каждого охранника с блестящим значком и с пистолетом, пристегнутым к поясу. Скорее всего он оказался бы добропорядочным дедом или папашей швейцарского семейства, но я воображала себе Горана. Горан с наручниками. Горан с мрачным взглядом из-за темных стекол очков. В любую секунду меня мог найти луч фонарика, раскрыть то, что я до сих пор в себе прятала. Меня арестуют, меня исключат. Все обо всем узнают.

В своих путешествиях нагишом я задерживалась среди пахнущих кожей книг в библиотеке, рассматривала их, стоя босиком на холодном мраморном полу. Я плавала без купальника в бассейне. При свете луны я пробиралась в сияющие нержавейкой кухни, где садилась, скрестив ноги, на бетонный пол и поедала шоколадное мороженое, пока мое тело не начинало дрожать от холода снаружи и внутри. Гибкая, как зверь, как фея, как дикарка, я заходила в капеллу и демонстрировала свое мясистое тело перед алтарем. Дева Мария на иконах и в виде статуй была всегда плотно одета и укутана, увенчана коронами и отягощена украшениями, а вот Христос редко прикрывался чем-то кроме тернового венка и крошечной набедренной повязки. Я садилась на переднюю скамью и чувствовала, как мои голые бедра почти присасываются к отполированному дереву.

Ко второй неделе я спала все дни напролет, а по ночам бродила без одежды. Я побывала голой почти в каждом помещении, прошлась по всем коридорам и отопительным шахтам и заглянула всюду, где не было заперто. Только на улице я еще не бывала. За окнами падал снег, ложился слоями и отражал свет луны внутрь школы. Теперь и корпуса интерната казались мне лишней одеждой, ведь я спала голой, ходила, ела и читала голой так часто, что новизна притупилась. Я даже читала «Навеки твоя Эмбер»[9], выставив напоказ собственную грудь, но больше не чувствовала запретности.

Единственным способом вернуть это ощущение было выйти на улицу и постоять без одежды под звездами, походить под падающими снежинками, оставляя отпечатки босых ног в сугробах.

Другие девочки из моих знакомых — те воровали в магазинах, чтобы получить свой допубертатный кайф. Или безудержно врали, или резали себя бритвами.

Да, так нечестно, но в один миг ты можешь брести по чистому снегу, погружая ноги по щиколотку в идеально ровные сугробы, окружающие частный интернат для девочек под Локарно, а в другой, всего несколько дней спустя, уже месишь трясину из бесчисленных обрезков ногтей, навсегда низвергнутая в огненную геенну.

В эти рождественские каникулы, которые я провела одна, я впервые вышла из общежития нагишом. Я вступила в снежную ночь, и моя кожа почувствовала прикосновение каждой снежинки. От холодного воздуха все волоски поднялись от самых корней, соски затвердели, каждый фолликул на руках и ногах превратился в крошечный клитор, все мои клеточки проснулись и встали по стойке «смирно». Я шла, вытянув руки прямо перед собой, совсем как древние египетские мумии, которые вылезали из каменных гробниц в старых фильмах ужасов: руки повернуты ладонями вниз, пальцы болтаются, как у чудовища Франкенштейна. Я заранее подготовила себе легенду, будто бы я лунатик. Сомнамбулическую защиту. Так я шла, шаг за шагом, все дальше в падающий снег, в темноту, холодную, как шоколадное мороженое, по-мультяшному вытянув руки, только голая. Меня осыпали ледяные кристаллики; я притворялась спящей, но никогда еще не чувствовала себя более бодрствующей. Каждый мой волосок, каждая клеточка были настороже, болели, боялись. Жили.

Я вся трепетала от мысли, что меня кто-то коснется. Я даже хотела, чтобы меня обнаружили. Я хотела, чтобы меня увидели на пике моей допубертатной силы, с голой задницей и сиськами, запрещенными законом, в моей детскопорнографической лолитности.

Если бы меня обнаружил охранник, я бы притворилась, что мне стыдно. К тому времени у меня накопился большой опыт ужасного смущения и стыда, и использовать его было бы просто. Когда охранник приблизился бы и схватил бы меня за запястье или набросил бы мне одеяло на плечи, чтобы защитить мою детскую скромность, я бы разыграла истерику, утверждая, что даже не представляю, где я и как сюда попала. Я бы отвергла всякую ответственность за свои деяния, изобразила бы невинную жертву. За последние две недели одиночества во мне многое поменялось, но я еще могла притвориться шокированной, хрупкой и скромной.

Нет, я умерла не так. Как я уже говорила, я умерла от того, что обкурилась марихуаной. Я не замерзла до смерти.

И никакой похотливый охранник меня не поймал. Вот елки-палки!

Вытянув перед собой руки, как сомнамбула, я маршировала по школьной территории, собирая волосами снежинки, пока мои ступни совсем не онемели. Потом, решив, что не хочу всю жизнь ходить со шрамами от обморожения, я побежала к двери общежития. Но когда я схватилась мокрыми руками за стальную ручку, мои пальцы и ладони примерзли к металлу. Я потянула, но дверь, как оказалось, давно захлопнулась. Я не могла никуда побежать и позвать на помощь, не могла вернуться в свою уютную кровать, а вокруг ледяной кристаллик за кристалликом складывались в смертельную ночь.

Да, может, я и мечтательная, романтичная девчонка, даже еще не подросток, но я способна заметить метафору, если меня тычут в нее носом. Молодая, не расцветшая девица замерзает на пороге между безопасным детством и ледяной пустыней грядущего полового созревания, слой нежной девственной кожи держит ее в плену, и тэдэ и тэпэ…