Кларкенвельские рассказы - Питер Акройд

Неделю спустя после взрыва на Сент-Джонс-стрит помощник шерифа принародно, возле воздвигнутого на Чипсайде креста, объявил сожжение часовни делом «гнусным, мерзким, противным человеческой натуре». Часовня стояла там со стародавних времен, и ничего иного на этом месте никто припомнить не мог. Преступника, коли его найдут, под звуки труб и дудок доставят к рынку и на сутки посадят в колодках в деревянную клетку. Ежели он останется жив, отвезен будет в Смитфилд и под вязами повешен. Негодяя предадут анафеме, а тело сбросят в известняковый карьер за городской стеной.

Люди судили и рядили о том, кто же именно решился на столь ужасное злодеяние. Большинство горожан склонялось к мысли, что тут замешаны лолларды. Лоллардами называли христиан, как мужчин, так и женщин, которые рьяно отстаивали принцип равенства в вере и стихийно сбивались в сообщества. Они ставили под сомнение действенность некоторых церковных обрядов, а главное — решительно выступали против богатств, накопленных церковью, и против ее всевластия над людьми. Исповедь имеет смысл, только если священник преисполнен благодати Божией, но такого священника еще никто и нигде не видел. Хлеб не станет священным оттого лишь, что над ним что-то пробормотали святые отцы. Что особенного делает над хлебом священник? Таращит глаза да нашептывает невнятицу. Поклоняться ликам святых лолларды считали грехом: в иконы-де вселились бывшие ангелы, павшие вместе с Люцифером. Тем, кто совершал паломничество в Кентерберийское аббатство, тоже грозит вечное проклятие, ибо святой Томас[33]был отправлен в геенну огненную за то, что наделил церковь собственностью. Беднякам нечем прикрыть наготу, а бездушные стены сплошь увешаны золотом — без всякой пользы для людей. Чистилище существует одно-единственное — это наша жизнь, поэтому грош цена всем заупокойным мессам и священникам, что служат в церкви. Обременение церковников мирской собственностью противоречит Священному Писанию, утверждали лолларды, и монахи обязаны добывать хлеб насущный не сбором милостыни, а собственным трудом. Пение псалмов и колокольный звон, дни разных святых и непомерно дорогие облачения пастырей, поминание имени Божьего и церковные праздники, посты и паломничества — всё это, по мнению лоллардов, не имеет смысла. [7]

Несколько дней спустя виднейшие прихожане церкви Девы Марии собрались в зале Гильдии торговцев тканями на Айронмангер-лейн, где их ждал торжественный ужин. Здесь сошлись самые достойные представители города — богатые купцы, аббаты и настоятели, под чьим началом были монастыри, больницы и благотворительные учреждения города, прибыли также крупные землевладельцы и ученые люди. Среди приглашенных был и некий каноник Уильям Суиндерби, которого сопровождал слуга по имени Драго, неотступно следовавший за каноником на почтительном расстоянии. Суиндерби жил в доме для причта при соборе Св. Павла и прославился своими проповедями у Креста св. Павла.[34]Его недавние проповеди, сурово осуждавшие лоллардов, сильно возбудили лондонское простонародье. [8] Он выступал с нападками на Джона Уиклифа,[35]уже четырнадцать лет лежавшего в могиле, называя его «праотцом всей этой греховной ереси», а самих лоллардов — «молодыми безбородыми болтунами, которые, уж поверьте мне, заслуживают хорошей порки». Услышав последнее, Драго как-то странно взглянул на каноника.

При входе в здание Драго первым делом сдал свой кинжал привратнику, а потом принял у каноника его плащ и перчатки. Суиндерби остановился у решетчатой двери при входе в обеденный зал, дожидаясь служителя, чтобы тот отвел его к столу. Многие, глядя на тщедушного каноника, удивлялись его неожиданно зычному голосу. Низкорослый, слегка сутулый, Суиндерби отличался чрезвычайной бледностью — словно приговоренный к смерти. Лоб его часто покрывала испарина, от одежды несло мускатным орехом и чернилами.

Высоченный зал с консольными балками под крышей оглашался звуками дудок и барабанов, под эту музыку гости обменивались приветствиями с соседями по столу. Слева от Суиндерби сидел лондонский рыцарь Джеффри де Кали, справа — его оруженосец сквайр Оливер Ботлер.

— Ну, что слышно, сэр? — спросил де Кали, обращаясь к Суиндерби.

— Король стал прямодушнее.

Лакей поднес священнику чашу с водой. Суиндерби ополоснул пальцы и перекрестил рот. Перед ним уже лежала деревянная доска с хлебом.