Назовите меня Христофором - Евгений Касимов

Я стоял, облокотившись на поручни, курил, поплевывал в бурунный след, когда рядом встал какой-то мрачный тип в линялой штормовке. Потертый берет был у него натянут по самые уши. И сам он весь был какой-то потрепанный — с мятым лицом и пустыми глазами. Он поймал мой взгляд и виновато сказал:

— Что-то укачало. Душно там.

Он махнул рукой назад.

Я промолчал и отвел глаза.

— Это сейчас пройдет, — бормотал он. — Сейчас пройдет.

Повздыхав, помучившись, он неожиданно бодро объявил:

— Минутная слабость!

Волей-неволей приходилось втягиваться в разговор.

— Далеко? — коротко поинтересовался я.

— В Пантикапей. — Он ржанул, показав желтые зубы. — Как уж далеко! Три часа — и там. Да-а.

— Не студент? — Он повернулся ко мне.

Чего пристал, вяло подумал я, но, посмотрев ему в глаза, обнаружил, что муть в них истаяла, что они — живые, насмешливые, и внезапно почувствовал к этому человеку расположение. Бывает так: почувствуешь человека — и точка.

— Нет, — сказал я. — Не студент.

Я вспомнил свои уральские университеты и вздохнул.

— Послушайте! — Он тронул меня за рукав. — Не уходите никуда. Я — сейчас.

Он исчез и через минуту появился с плоской бутылочкой коньяка и двумя картонными стаканчиками.

— Нет-нет, я не буду, — неуверенно сказал я.

— Ерунда! — сказал он. — Дернем! Очень даже будет не лишним.

Он начал скручивать бутылочке голову. Пальцы у него были тяжелые, потрескавшиеся от грубой работы.

— Ну? — заулыбался он. — Дернем?

Мы дернули… И глаза у меня полезли на лоб.

— Спирт! — улыбнулся мой нечаянный собутыльник. — Зверобой!

— Что? — сипел я. — Что это?

— Я его на зверобое настаиваю, — объяснил он. После выпивки его лицо разгорелось, стало подвижным, нервным.

— Итак, — сказал он, — не студент. Путешественник.

— Нормально, — сказал я. — Просто в отпуске.

— Так, — сказал он. — Еще?

— Нет-нет! — сказал я.

— «Черный капитан»! — сказал он и достал из кармана штормовки еще одну плоскую бутылочку. И темна она была, как вода в облацех.

— Дернем?

Мы дернули. И черная молния пронзила меня до самых пяток.

— Спирт! — хохотал он. — На растворимом кофе. На бразильском!

— Гу! Ду! — что-то по-китайски бубнил я, и душа моя то отлетала, то возвращалась в слабое тело.

— Ну а если не секрет… кем? — донеслось до меня.

— К-кочегаром, — тупо сказал я.

— А я — землекоп! — радостно объявил он.

Это понятно, подумал я.

Он усмехнулся.

— И водолаз.

И водоглаз, подумал я. И ужасно развеселился.

— И кочегары мы, и плотники, — вдруг горько сказал он.

— Отчего ж это плохо? — с веселой дерзостью спросил я.

Он внимательно посмотрел на меня.

— Я вот в школе работал. Историком…

Понятно, подумал я. Жизнь-злодейка. Ну-ну.

— Есть дороги, которые мы выбираем…

— И есть дороги, которые выбирают нас! — как можно вежливее сказал я.

— Вот вы верите в случай? — неожиданно тихо спросил он.

— В случай? — удивился я. — В кирпич, что ли, с крыши на голову? Нет. Я в судьбу верю. Ну, если уж судьбой начертано: кирпич на голову… тогда «ой!»

— Это все домашняя философия. Где-то верно, хотя и наивно. Если хотите — вульгарно, грубо, не тонко.

Ого, подумал я. Ну-ну.

Он снова плеснул в стаканчики. Он выпил, я не стал.

— Я историком работал в деревенской школе. Несколько лет. Закончил университет и по распределению, как говорится, поехал на кулукуй. Дали дом. Да-а, большой дом дали. С мебелью! Что ж — прижился. Охота, школа, деревенские гуманоиды, дурацкие сборища в учительской по праздникам — под бутылочку, знаете, под раздолбанный патефончик. Ну, училки молоденькие, понятно. Нет, так пристойно друг к другу на чай ходили. Дичь, глушь, природа! И деньги девать некуда. Я в Болгарию съездил, в Польшу. Развра-ат! И как-то предложили мне круиз по Средиземному морю. И поехал. А что? Ну там Турция, Алжир, Египет — это все ерунда. А вот в Греции… У нас в группе один мужик был — умница, говорун, — пойдем, говорит, я тебе все покажу. Я уже в кабачок какой-то намылился, а он мне — гляди: «метро» написано. И только руками всплеснул — поразительно! Такими ж буквами Гомера записывали! И потащил меня по всем этим руинам. И говорит, говорит и все восхищается. И как оглушило меня. Как тем кирпичом вашим — по темени. Я вот в Египте на пирамиды смотрел — и ничего. Вот все: грандиозно! Грандиозно! Ну да, наворочено порядочно. Да-а. А тут, знаете, как ветром древним дунуло… Мы вот как античку учили? По Тронскому, по хрестоматии. Сдали — и забыли. Школярство. А тут… И оливы те же самые! Ах, золотое время, золотые глаза. Словом, заболел. Вернулся, рассчитался — и в Крым, в археологическую экспедицию. Вот так. А ведь жил в деревне — чувствовал: шерстью обрастаю. А что? Женился бы, детей наплодил… Рассказывал бы школьникам про феодалов. А деревенские балбесы прозвали бы меня как-нибудь. Обязательно. Дундуком, например. Или Дундуреем. Или еще как.

Он замолчал.

Я выпил. Стаканчик совсем размок, и я выбросил его за борт.

— Слушай, пойдем ко мне работать? В экспедицию?

Он придвинулся ко мне так близко, что я различил явственно тонкие густо-малиновые прожилки на щеках.

— Не знаю, — сказал я. — Нет.

— Слушай, мне люди нужны, я же вижу, ты парень хороший.

Я подумал и твердо сказал:

— Нет. Не могу.

Он как-то сморщился, поскучнел и скоро ушел.

Я стоял и думал о том, что меня волновало и мучило весь этот год, я думал о вечной войне, о долгой дороге, по которой идут уже который век согбенные люди, о том, что Золотой век выдуман поэтами, белокурыми мечтателями.

После полудня показался керченский маяк. Я с жадностью разглядывал незнакомый зеленый берег, длинные рыжие откосы, сползавшие к самому морю. В проливе сталкивались волны — мутные азовские и светлой бирюзы черноморские.

Мы сошли вместе, пожали друг другу руки и разошлись — не знакомые и не чужие.

В Керчи я заночевал. Ночлег, оказывается, здесь очень легко добыть: стукни в любые двери — они и откроются.

Я отдал медлительной улыбчивой гречанке рубль, и она провела меня во времянку, где стояла широкая железная кровать, застеленная стареньким, но чистым одеялом. Хозяйка повздыхала, что нынче не сезон, и оставила меня, предупредив, что ворота будут незаперты. Я прилег, не раздеваясь, и скоро задремал, но в сумерках внезапно проснулся. Холодный серый свет стоял в комнате, пахло штукатуркой и ветхим тряпьем.