За тебя никто не решит! - Галина Беломестнова

После обеда Тася и Елизавета Петровна уединились наверху в гостевой комнате.

– Чувствовало моё сердце, что с тобой что-то не так. Почему сразу мне не позвонила? – выслушав рассказ дочери, горестно вздохнула мать.

– Я тогда вообще никого видеть не могла, хотела побыть одна.

– Понимаю… Я бы тоже, наверное, так поступила. Сколько уже недель беременность?

– Аборт ещё можно сделать.

– Скрининг показал, что параметры у малыша в норме. А вдруг в анализе ошибка?

– А если нет? Я боюсь, что это разрушит нашу семью. Я боюсь потерять мужа.

– Ты своей наукой совсем голову себе заморочила! Саша не такой, чтобы тебя в беде оставить, – защитила зятя Елизавета Петровна.

– При чём здесь наука! Я не могу на них всё это повесить, страшно даже представить такое будущее… С другой стороны, если это ошибка и малыш нормальный, я никогда не прощу себе что убила его.

Помолчав, Тася добавила:

– А ещё она сказала, что это может быть мозаицизм, ограниченный плацентой.

Я кое-что нашла из исследований этой патологии, но очень мало.

– Что это такое?

– Это когда идёт сбой в делении клеток плаценты, а не у плода.

– И как-то это может отразиться на ребёнке?

– Такая патология обычно не вызывает нарушений в развитии ребёнка. Нужно только следить, чтобы не развилась фетоплацентарная недостаточности. В одной из диссертаций, где описывался мозаицизм плаценты, я читала, что она может не выполнять полностью своих функций и роды у женщин начинаются раньше срока. При хорионбиопсии берут клетки формирующие плаценту, в двух процентов случаев они могут не совпадать с кариотипом плода.

– Тогда нужно сделать более точный анализ кордоцентез, который покажет набор хромосом у ребёнка.

– У нас такого анализа не делают, надо ехать в Иркутск.

– Значит, поедете. Мы с отцом останемся с внуками.

– Надо ждать до двадцати – двадцати двух недель. Может быть, всё зря? И я цепляюсь за мифические два процента, как за последнюю надежду? Мама, я так устала от неизвестности. С самого начала беременности какие-то страхи накатывались, словно чувствовала: что-то не так, – всхлипнув, произнесла Тася и прижалась к плечу матери.

Елизавета Петровна обняла дочь, пытаясь, как в детстве, укрыть от всех бед.

– Всё будет хорошо, доченька, всё будет хорошо. Ты не думай о плохом, мысли, они материальны.

– Это сказать легко – не думать. Мысли в голову одна страшнее другой лезут. Нам врач, когда делал УЗИ, сказал: «Детей уродов Господь даёт родителям за тяжкие грехи их». И я вот всё думаю, за какие грехи нам это? Мне так тяжело! Я не знаю, что делать.

– Не придумывай! Какой может быть на вас с Сашей тяжкий грех? Работаете, детей воспитываете, нам помогаете. В храм сходи, помолись, может, сердце успокоится.

– Вот и отец Виталий так же говорит. Я с ним переписывалась вчера в «Одноклассниках». Он посоветовал мне съездить в женский монастырь, что за городом.

– Отец Виталий плохого не посоветует, съездите обязательно. Там подскажут, как быть.

– Поедем на той неделе, – Тася высвободилась из объятий и, глубоко вздохнув, попросила: – Ты прости, что я ничего не сообщила вам сразу, знала, что расстроитесь.

– Да разве сейчас в нас дело… Может, мне остаться, пожить у вас?

– Зачем? Будешь смотреть на меня вот такими глазами? Ты думаешь, мне от этого будет легче? Нет, поезжайте домой. Отцу ничего не говори. Ты хотя бы понимаешь, что для меня угрозы нет, а он придумает что попало…

– Хорошо, уедем! Только обещай больше ничего от меня не скрывать.

– Прости, мама, что так негостеприимно встретила. Но мне с этим надо справиться самой.

* * *

За окном машины проносились поросшие лесом заснеженные сопки. В салоне было тепло, уютно урчал мотор. Семён Андреевич, пытавшийся в начале пути разговорить жену, оставил её в покое и, чтобы веселее было ехать, включил радио. Елизавета Петровна молчала, погрузившись в тяжёлые раздумья. Вчера, когда дочь спросила: «За какой тяжкий грех им такое наказание?», она даже возмутилась «Надо же было придумать такое!». Но ночь выдалась бессонной, почти до утра она перебирала в памяти то, что давно старалась забыть:

«Видно, за мои грехи, доченька, наказал тебя Господь! – с горечью думала она, стараясь задавить боль в груди. – Мы тогда даже грехом это не считали. Думали, долг исполняем – избавляем женщин от беды. Работали в операционной, как на конвейере. Сил хватало только на то, чтобы успеть сделать запланированное на день. Роботы равнодушные.

А оно вон как догнало… Как я могу тебе рассказать, что значит аборт на большом сроке? Ребёнка выскребают по частям, а потом его утилизируют с другими отходами. Про малое кесарево и говорить страшно! Ребятишек вытаскивали из матери живыми, некоторые пищали, а их, как котят в ведре с водой топили! Не выдержала я тогда больше недели в той операционной, попросилась в другую. Только грех-то, всё равно на мне остался», – думала она, украдкой вытирая невольно бегущие по щекам слёзы.

– Может, скажешь, что произошло у дочери? – не выдержав, спросил муж.

– Жалко мне её, токсикоз, беременность тяжёлая…

– Что-то раньше я не замечал, чтобы ты из-за этого плакала.

– Старею, наверное, сентиментальной стала, – отыскивая в сумочке платочек, ответила Елизавета Петровна.

– Значит, не расскажешь что за беда у Таси?

– Ты на дорогу смотри, не отвлекайся, а то накликаешь беду на всех, если аварию сделаешь, – сердито ответила жена и отвернулась к окну.

Однако дома не выдержала и, несмотря на дочерин запрет, вечером всё рассказала мужу.

– Я, конечно, ничего не понимаю в вашей медицине, только неоткуда в нашей семье плохому семени взяться. Пустое, все эти анализы. Нормальный внук у нас родится и больше чтоб я таких разговоров не слышал, так и Тасе передай, – хлопнув ладонью по столу, сурово сказал Семён Андреевич. Потом помолчав, посоветовал: – Ты сватье позвони, а то она там от такой новости, наверное, с ума сходит.

– Да позвонила уже, плачет она и тоже твердит, что не верит никаким анализам.

– Ну, вот и хорошо. Спать пора, что-то устал я с дороги.