Homo commy, или Секретный проект - Игорь Харичев

Рассвет приволок новый день. Григорий лежал в постели. Не хотелось вставать. Противно было думать о делах. Но он не мог позволить себе расслабиться. Одеяло в сторону. И навстречу проблемам, событиям, всяческим козням, проискам. И победам. Он привык побеждать.

Сегодня предстояло встретиться с одним журналистом, передать ему деньги и материал, который он должен был разместить в популярном издании. Следовало посмотреть новые варианты видеороликов, переговорить с Максимом, прилетающим через несколько часов – надо было ввести его в курс дел и дать задание. Сверх того, он должен был увидеться с местным социологом, обсудить сроки нового социологического опроса.

Он любил, когда одно дело наезжает на другое, когда приходится напрягаться, жить «на форсаже». Тогда ему легче дышалось и думалось.

Летательное приспособление, называемое самолетом, прибыло по расписанию. Водитель встретил Максима, привез в штаб, где он был препровожден в кабинет Григория.

– Рад тебя видеть, – в крайней задумчивости проговорил Григорий. – Садись, начинаем работать. Кофе хочешь? – Он тотчас дал распоряжение Ольге принести два кофе. – Итак, наш неистовый коммунист…

Сначала Максим слушал его с невозмутимым видом, попивая кофе, потом зажегся, стал перебивать, предлагая варианты. На это Григорий и рассчитывал. Через некоторое время разговор добрался до следующего заключения, сделанного Максимом:

– Хорошо, сделаем три листовки. Начнем с той, в которой биография. – Максим глянул на Григория шальными глазами. – У тебя есть его биография?

– Нет. Но будет. Сегодня.

Григорий достал телефон, предназначенный исключительно для звонков Кузьмину. Палец коснулся кнопки. Засветился экран. Электромагнитный сигнал полетел туда, куда следует.

– Нужна ваша биография. Срочно.

– Я постараюсь, – прозвучало в ответ.

– Не постараюсь, а сделаю. – Григорий придал голосу предельную жесткость. – Садитесь и пишите. Прямо сейчас. Встретимся через полтора часа. Там, где обычно. – Телефон вернулся в карман. – Что еще?

– Буду готовить выпуск «Искры». Газеты настоящих коммунистов-ленинцев. Крутой, резкой, как запах давно не стиранных носков. Вдарю по КПРФ, по Квасову. И еще напишу четыре статьи: две для центральной и две местной прессы. Для начала хватит.

– Ладно, работай. Я на телевидение. Потом к этому фрукту. Вернусь часа через два…

Как приятно было слышать то, что говорила Валентина. Только Анатолий Николаевич сомневался в ее искренности – щадит его, искажает истину.

– Скажи честно: я выглядел плохо?

– Вовсе нет, – вскинулась Валентина. – Солидно. Говорил толково. Ну… волновался. Это было видно. А так… нормально.

Жаль, что он забыл посмотреть выпуск местных новостей. Деньги отвлекли его. Те, которые он получил от Юрия Ивановича. Следовало увидеть самому.

– Значит, выглядел неплохо? – Он пристально смотрел на Валентину.

– Честное слово.

Он не поверил, но не стал спорить с ней.

– Ладно. Иди. Куда ты там хотела?

– В магазин за продуктами.

– Иди. А мне биографию писать надо.

Проводив ее взглядом, Анатолий Николаевич достал чистую бумагу, ручку. Сосредоточился. Что писать? Казалось бы, все ясно, а рука не получала сигналов от головного мозга, покоилась на столе. Родился, учился, женился. Развелся. Что еще? Ах, да! Учился заочно. Все равно получалось не густо…

Биография – не роман, не повесть. В ней не принято писать о многом из того, что было на самом деле. О том, например, что его отца, в ту пору военного, уже через год после рождения Анатолия Николаевича перевели служить из Челябинска в Гусев, который до мая сорок пятого назывался Гумбинен и был частью Восточной Пруссии. Вот почему название города, значившегося в паспорте как место рождения, не находило в нём никакого отклика: что он мог запомнить за тот первый год своей жизни? Он не знал улиц и домов Челябинска, не имел там друзей; их не связывало общее прошлое. А в городе Гусеве ему жилось привольно – бегал по двору, по окрестностям, шалил. Опасность таили развалины, которых в округе хватало, несмотря на пятнадцать лет, прошедшие с конца войны. Хотя мать следила за ним, один раз он раздобыл коробку немецких патронов и стал бросать их в костер. Ему нравился тот сухой треск, который они издавали, раскалившись. Но когда пуля ранила соседа в ногу, слава Богу, не сильно, отец немедленно конфисковал опасную находку. Анатолию Николаевичу помнилась та счастливая жизнь, которая текла в служебной квартире на последнем третьем этаже добротного кирпичного дома с черепичной крышей, построенного немцами еще в довоенное время. Отец, которого привозил с работы военный «Виллис», поджидавшая отца мать. Иногда отец брал его в часть. Анатолию Николаевичу помнились казармы, полные солдат, большой плац, бесконечные склады с машинами и пушками. Помнился веселый ординарец отца, рассказывавший всякие истории. Помнились поездки в лес, когда наступало теплое время года.

Потом отца демобилизовали, скоропалительно, без выслуги – Хрущев решительно сокращал армию. Это было крушением. Отец запил. Опьянев, ругал последними словами «лысого засранца», хвалил Сталина. Устраивал скандалы, шумел. Так не могло продолжаться бесконечно. Родители развелись. Анатолий Николаевич поехал с матерью в Тамбов, к ее родителям, отец – на свою родину, в тот самый город, в котором теперь жил Анатолий Николаевич.