Контрапункт. Гений и богиня - Олдос Хаксли

И жить нужно так, чтобы это была не жизнь в мире живых людей, а одинокие воспоминания, мечты и размышления. Беспрерывный онанизм, как тот чудовищный шедевр Пруста. Это вы называете возвышенной жизнью. А говоря попросту, это медленное умирание. Очень многозначительно, просто символично то, что эта самая Ленерю была глуха и наполовину слепа. Внешний материальный стигмат внутренней духовной истины. Бедняжка! Ее духовность была хоть как-то оправдана. А у других поклонников возвышенной жизни, которые не страдают никакими физическими дефектами, она непростительна. Они искалечили себя сознательно, ради собственного удовольствия. Как жаль, что у них не вырастают материальные горбы и бородавки на носу! Тогда, по крайней мере, мы сразу знали бы, с кем имеем дело.

– В самом деле, – кивнул Филип и рассмеялся с деланной веселостью, стараясь скрыть смущение, какое почувствовал при словах Рэмпиона о физических недостатках, – в самом деле. – Никто не должен думать, что его искусственная нога помешала ему отдать должное рассуждениям Рэмпиона о физических уродствах.

Его смех был таким нарочито громким, что Рэмпион вопросительно взглянул на него: в чем дело? Но он не потрудился уяснить себе это.

– Это возмутительная ложь, – продолжал он, – и к тому же ложь дурацкая – все эти рассуждения, что мы, дескать, стали выше людей. Да, дурацкая, потому что она ни на чем не основана. Вы стараетесь стать выше человека, а на самом деле становитесь ниже его. Всегда…

– Слушайте, слушайте! – сказал Филип. – «Мы ходим по земле, и не нужны нам крылья». – И вдруг он услышал громкий голос своего отца, говорящего: «У меня были крылья, у меня были крылья», он увидел его раскрасневшееся лицо и лихорадочно-розовую пижаму. Смешной и жалкий старик! – А знаете, откуда это? – продолжал он. – Это последняя строка из стихотворения, которое я написал на Ньюдигейтскую премию в Оксфорде, когда мне был двадцать один год. Насколько я помню, тема была «Король Артур». Нечего и говорить, что премии я не получил. Но этот стих хорош.

– Очень жаль, что вы не руководствуетесь им в жизни, – сказал Рэмпион, – вместо того, чтобы распутничать с абстракциями. Но, конечно, никто так не умеет нападать на абстракции, как их поклонник: он по опыту знает, как они способны испортить жизнь. Обыкновенный человек может позволить себе пользоваться ими. Он может позволить себе иметь крылья до тех пор, пока он помнит, что у него есть и ноги. Люди терпят крушение тогда, когда они заставляют себя все время летать. Они мечтают стать ангелами, а им удается стать или кукушками и гусями, или омерзительными коршунами и стервятниками.

– Но ведь это, – сказал Спэндрелл, прерывая долгое молчание, – всего-навсего евангелие животности: вы учите нас вести себя подобно зверям.

– Я учу вас вести себя подобно человеческим существам, – сказал Рэмпион. – А это не одно и то же. К тому же в тысячу раз лучше вести себя подобно зверю – подобно настоящему, честному, неодомашненному животному, – чем выдумывать дьявола и вести себя так, как вел бы себя он.

Наступило молчание. «А что, если бы я сказал им, – думал Спэндрелл, – а что, если бы я сказал им, что несколько часов тому назад я бросился из засады на человека и треснул его дубинкой по голове?» Он выпил глоток бренди.

– Нет, – сказал он вслух, – пожалуй, я не уверен в вашей правоте. Вести себя как животное – это значит вести себя как существо, стоящее ниже добра и зла. А для того, чтобы вести себя подобно дьяволу, нужно сначала знать, что такое добро. – И все-таки все это было просто дико, мерзко и отвратительно. Да и к тому же абсолютно глупо: потрясающая бессмыслица. Под оболочкой плода от древа познания добра и зла он нашел не огонь и яд, а только омерзительную бурую гнильцу и несколько маленьких червячков. – Все, что существует, познается только через свою противоположность, – продолжал он, хмурясь в ответ на собственные мысли. – Если есть дьявол, значит, есть Бог.

– Безусловно, – нетерпеливо сказал Рэмпион. – Дьявол, воплощение абсолютного зла, существует лишь постольку, поскольку существует Бог, воплощение абсолютного добра. Ну и что же из этого? Какое отношение это имеет к вам или ко мне?

– Я бы сказал – огромное.

– Это имеет к нам такое же отношение, как то, что этот стол состоит из электронов, или из бесконечного ряда колебаний в неизвестной среде, или из большого количества точек-событий в четырехмерном континууме, или еще из чего-нибудь, что способны выдумать ученые друзья Филипа. Не больше. То есть фактически это не имеет к нам ни малейшего отношения. Ваш абсолютный Бог и абсолютный дьявол принадлежат к разряду совершенно несущественных для человека фактов. Нам приходится иметь дело только с относительными божками и чертенятами разных времен и народов, с относительным добром и злом индивидуальной казуистики. Все остальное – нечеловечно и к делу не относится; а если вы позволите нечеловеческим абсолютным построениям влиять на себя, вы неизбежно станете или дураком, или злодеем, или тем и другим вместе.

– Что ж, это все-таки лучше, чем делаться животным, – не сдавался Спэндрелл. – Уж лучше я буду дураком или злодеем, чем быком или собакой.

– Никто вас не просит быть быком или собакой, – раздраженно сказал Рэмпион. – Вас просят быть только человеком. Человеком, понятно? Не ангелом и не чертом. Человек – это акробат на туго натянутой веревке. Он идет осторожно, стараясь сохранить равновесие, держа в руках шест, на одном конце которого сознание, интеллект, дух, а на другом – тело, инстинкт и все, что в нас есть бессознательного, земного, непонятного для нас самих. Он старается сохранить равновесие. Это дьявольски трудно. И единственный абсолют, которого он не способен познать, – это абсолют совершенного равновесия. Абсолютность совершенной относительности. С точки зрения разума это парадокс и бессмыслица. Но ведь всякая подлинная, настоящая, живая истина с точки зрения логики – бессмыслица. А с точки зрения живой истины бессмыслицей является именно логика. Выбирайте, что вам больше нравится, – логика или жизнь. Дело вкуса. Некоторые люди предпочитают быть мертвыми.

«Предпочитают быть мертвыми». Эти слова, как эхо, отдавались в сознании Спэндрелла. Эверард Уэбли, лежащий на полу, связанный веревками, как цыпленок. Предпочитал ли он быть мертвым?

– И все-таки, – медленно сказал он, – есть вещи, которые всегда остаются