Город Брежнев - Шамиль Идиатуллин

И готовую тут же финишировать, оказывается. Стас слишком много времени потратил у винного отдела гастронома и слишком сосредоточился на богатом внутреннем мире, забыв о внешнем. И вспомнил о нем, когда было уже поздно.

Стас решил срезать через расчищенный вчера проход за гаражами УРЭИКа. Там ему и преградили дорогу – трое. Сзади, пронзительно скрипя подошвами, догоняла еще парочка. Именно ему преградили и именно его догоняли, потому что за спинами преградивших мелькнул четвертый, мелкий, в очках и дубленочке. Стас мгновенно понял, что это значит, но мог бы и не понимать: его нагнали, сильно ударили в плечо, бросив спиной на загудевшую железную стенку гаража, так что осыпался зацепившийся за ржавчину остаток сугроба, и сказали высоким, оттого совсем жутким голосом:

– Молись, сука, ответишь ща за Гетмана.

Щеку Стаса обожгла полоска холода. Юный, но крепко сбитый парень со сросшимися бровями тут же убрал нож и повел лезвием перед глазами Стаса.

Насколько можно было разобрать в полумраке, нож был таким же, как у Гетмана.

В груди и животе оборвалось и упало ниже паха, в освободившееся место хлынул мороз, скомкавший ледяной рукой горло, желудок и сердце так, что не разберешь, где что. Мозг, кажется, ухнул туда же, но в последний миг будто растопырился, аж больно стало, удержался и начал бешено, как кубик Рубика в натренированных руках, крутиться в поисках спасения. Прежде чем он накрутил какой-нибудь вариант, кроме истошного визга: «Спасите, убивают!» – а визг был бы бесполезным: в гаражах по вечернему времени явно никого не было, а до ближайшего дома крик отсюда не долетал, – бровастого, пропыхтев: «Дай-ка», отодвинул мордастый пацан с бульдожьим прикусом, который молча ударил Стаса в лицо, дважды, второй раз уже вскользь: Стас упал. Вернее, стремительно сел в сугроб, теряя шапку. То ли от удара, то ли от холода извилины перестали вертеться – и Стас понял, что у него есть только один шанс выйти из-за гаражей целым. Он повел руками по бокам, сморщился, подобрал шапку, отряхнул и сказал, нахлобучивая ее поплотнее:

– Молодец, блин. Чирик есть у тебя?

– Че? – возмущенно протянули в унисон бульдожек и бровастый, который только что негодующе шипел на мордастого.

– Ну, можно и не платить. Тогда через старшаков придется, и не чирик, а четвертак. Гетман не сказал, что ли?

– Э, ты что лепишь? – спросил бульдожек малость растерянно и оглянулся на очкарика в дубленке.

– Блин, мелкотня, – пробурчал Стас со вздохом и осторожно начал подниматься. – Вам даже примитивных вещей не говорят, значит не доросли, а туда же, мстить лезете. Даньки-Яшки и Ксанки, бляха.

– Слышь, – решительно сказал бровастый. – Ты, короче, это…

– Я, короче, это, объясняю, – сказал Стас нарочито медленно и спокойно, чему способствовало как общее прибалдение на окруживших его лицах, так и тот факт, что нападавшие опустили руки, а ножом уже не пугали – его вообще не было видно. – Чирик – это за ущерб. Три сорок за материальный, остальное моральный.

Он аккуратно выудил из кармана верх, потом низ расколовшейся от удара бутылки, с сожалением слил черные пахучие остатки в сугроб и уронил туда же тяжелое стекло – прямо под руку, чтобы, если край, присесть, выхватить за горлышко и бить под челюсть. Бок был мокрым, и вся правая штанина тоже, но с этим можно было жить – если не дурить и дотерпеть. Я справлюсь, пообещал себе Стас и сказал так же неторопливо:

– Гетман велел же не дергаться, а решать с сорок пятым. Вам не сказали, что ли? Бли-ин.

– Ты чего гонишь? – спросил густобровый, оглядевшись. – Кто нам должен был сказать?

– Я знаю кто? Кадет, Гиммлер, Клосс – все в курсе, Гетман сказал. А я под это не подписывался.

– Это самое, – сказал густобровый и посмотрел на бульдожка.

Тот, сверля Стаса злым взглядом, процедил:

– Пиздит этот лекарь как дышит, какой нахер Кадет, Клосс, они уехали на все каникулы.

– Вот именно, – сказал Стас многозначительно.

– Что вот именно? – спросил бульдожек. – Ты, сука, бэкадэшник, да? Ты Гетмана схватил и ментам сдал, да? И что ты нам горбатого лепишь, сука, а?

– Я сдал? – возмутился Стас, от старательности загораясь почти настоящим негодованием. – Я его отмазать до последнего пытался, второй раз уже, между прочим, – он не рассказывал, что ли? Вот красавцы. Я его сдал. Его сорок пятые сдали, с которыми он махаться полез, и сам он – кто дурака просил на горку с пером идти, а? Да еще с тем самым, которым мента пописали? Вы ебанулись, что ли? Как я теперь его вытащу, а? Менты за своего пасть любому…

– Тихо, – скомандовал густобровый. – Кто пописал, какое перо? При чем тут Гетман вообще?

– Да такое же, как у тебя в руках, блин. Мента в ноябре таким замочили, и теперь все косяки на Гетмана.

– Да как таким, этих финок по Брежневу мильен штук, их Левый за пол-литру… – выступил один из пацанов, лицо которого заливала густая тень, и тут же заткнулся, охнув, – очевидно, получил локтем от соседа.

Так, подумал Стас, и уверенно сказал:

– Вот потому Гетман и сказал вам, бараны, блин: самим ножи не светить, а сделать так, чтобы у других они засветились, чтобы с него косяки ушли, что непонятного? А вы что…

– У кого у других, у сорок пятого, что ли? – спросил бульдожек недоуменно.

– Да хотя бы! – воскликнул Стас и поспешно добавил: – Да мне и похер у кого, это ваши дела, я в них не вписывался и вписываться не буду – вам же от этого пользы больше, на будущее, невнятно поняли, что ли?

– Да им, сукам, не ножик, их мочить надо, – задумчиво сказал густобровый. – А с другой стороны…

– Вы без самодеятельности только, – строго сказал Стас. – И это самое – чирик на родину.

Густобровый посмотрел на бульдожка. Тот, дернувшись, сказал Стасу:

– Да я тебя уебу лучше ногой два раза за чирик-то.

Стас смотрел ему в глаза. Густобровый смотрел на него сбоку. Бульдожек запыхтел и плаксиво сообщил:

– Откуда у меня чирик? Я, блядь, с червонцем на моталки выхожу, что ли?

– Сколько есть? – спросил густобровый.

Полчаса спустя запершийся в комнате Стас нагишом сидел на кровати, накинув все соседские одеяла, и все равно трясся, хихикал, вытирая слезы, раз за разом перебирал мятые рубли, счетом семь, и думал, писать ли в рапорте про то, что еще трешку пацаны обещали поднести завтра к входу в соседнюю общагу, которую Стас на всякий случай назвал своей, – и стоит ли вообще писать рапорт про эту встречу, про то, во что она может вылиться, и про то, что Гетман, судя по всему, никого не убивал.

Есть макароны Стас сел ближе к полуночи – совсем насухую. Масла дома не оказалось.