Отчёт перед Эль Греко - Никос Казандзакис

Ты засмеялся.

– Если Бог того пожелает, в один прекрасный день я напишу Дух Святой над главами апостолов, – вот тогда-то увидишь!

Ты замолчал и резко провел рукой сверху вниз, словно живописуя в воздухе грядущее Сошествие.

– А можешь ли ты сделать огонь светом? – спросил я и тут же раскаялся, потому что лицо твое помрачнело.

Ты нахмурился.

– Твоя мания света! – сказал ты, взглянул на меня, и в это мгновение показался мне разгневанным. – К чему такая спешка? Это уже не наше дело. Мы пребываем на земле, а не в облаках. Тела состоят из плоти, жира и кости, – так обрати же их в пламя! Только это нам по силам и не более! И в полене, и в древесном листе, и в королевской мантии дремлет огонь, ожидая человека, который придет разбудить его. Разбудить огонь – вот что есть долг человека! Пламя пронзает камни, людей, ангелов, – его я хочу писать! Не желаю писать пепел! Я – живописец, а не богослов! Миг, в который воспламеняются творения Божьи, этот миг я желаю писать сразу, – перед тем, как они обратятся в пепел. Только бы успеть, только бы успеть, потому ты и видишь, как я спешу, с трудом переводя дыхание. Только бы успеть, прежде чем они обратятся в пепел.

– Молчи, – сказал я, чувствуя, что все твое тело охвачено пламенем. – Молчи, друг. Мне страшно.

– Не бойся, Менегаки, пламя – это Девственная Мать, рождающая бессмертного сына. Какого сына? Свет. Жизнь – Чистилище, в котором мы горим, а Рай пусть обратит во свет пламя, которое мы создали для него. Это уже его дело.

Немного помолчав, ты добавил:

– Это ведь и есть сотрудничество человека с Богом. Кое-кто называет меня еретиком, ну и пусть. У меня свое Святое Писание, повествующее о том, что забыло или не отважилось поведать то, другое Писание. Я раскрываю его и читаю в Книге Бытия: «Бог сотворил мир и отдыхал на седьмой день. Он позвал свое последнее творение – человека и сказал ему: “Внемли, сыне, и да пребудет с тобою мое благословение. Я сотворил мир, но не завершил его, остановившись на полпути, но ты заверши мое творение: зажги мир, обрати его в пламя и отдай мне, а я сотворю из него свет”».

От свежего воздуха и тяжких слов опьянение мало-помалу проходило. Мы сидели на камне и смотрели на море. Небо на востоке уже начинало бледнеть, а море внизу было еще темным и рокотало. Я взглянул на Менегиса, и в то мгновение мне показалось, что он охвачен пламенем.

– Ты, словно беспощадный инквизитор, мучишь и умерщвляешь тела, чтобы спасти их души, – сказал я.

– То, что ты называешь душой, я называю пламенем, – ответил ты.

– Я люблю тело, плоть для меня свята, ибо и она – от Бога. А чтобы ты не гневался, скажу, что у плоти есть отблеск – душа, а у души – плотская оболочка. Они гармонично уравновешивают друг друга и живут, словно добрые соседки-подружки. Ты же нарушаешь эту уравновешенность.

– «Уравновешенность» – значит «неподвижность», «неподвижность» – значит «смерть».

– Но в таком случае, жизнь есть непрерывное отрицание. Ты отрицаешь то, что сумело в уравновешенности противостоять разрушению. Ты разрушаешь это, стремясь к неопределенности.

– Я стремлюсь к определенности. Я разрываю маски и поднимаю плоть, ибо утверждаю: ничто бессмертное не может пребывать во плоти, – к этому я стремлюсь, и это буду писать. А все прочее – маски, тела и красоты, – все это я дарю Тицианам да Тинторетто, на здоровье!

– Ты хочешь превзойти Тициана и Тинторетто? Не забывай критскую мантинаду: «Коль строить гнездо слишком высоко, может сломаться ветка».

Ты покачал головой:

– Никого я не хочу превосходить. Я – одинок.

– Ты слишком горд, Менегис. Как Люцифер.

– Нет, я слишком одинок.

– Бог наказует высокомерие и одиночество. Берегись, друг!

Ты не ответил. В последний раз взглянул на рокочущее море, прошелся взглядом по еще спавшему городу. Запели первые петухи. Ты поднялся и сказал:

– Пойдем. Светает.

Ты снова обнял меня, и мы пошли. Ты что-то шептал, шевеля губами, желал что-то сказать и не решался. В конце концов ты не выдержал:

– Прости, Менегаки, скажу тебе нечто тяжкое. Считай, что я пьян.

Я засмеялся:

– Даже лучше, что ты пьян. Теперь ты можешь сказать то, что не решился бы сказать трезвым. Вместо тебя говорит теперь мальвазия. Итак?

В бледном свете утра твой голос был очень глубок и печален:

– Однажды ночью я спросил Бога: «Когда Ты простишь Люцифера, Господи?» – «Когда он меня простит», – ответил Тот. Понимаешь, мой юный друг? Если в один прекрасный день тебя спросят, кто есть величайший сподвижник Бога, отвечай: «Люцифер». И вот еще что. Если тебя спросят, кто есть блудный сын, для которого отец заколол тучного тельца и которого ожидает с распростертыми объятиями, отвечай: «Люцифер».

Открою тебе самые сокровенные мои тайны. Если я не успею или не смогу осуществить все то, что задумал, продолжай ты мою борьбу. Продолжай ее, не бойся. И никогда не забывай о наказе, данном одним критянином другому критянину: «Все силы юности своей растрать без сожаленья!» Вот что значит быть мужчиной, вот что значит доблесть, вот что значит высшее желание священного огня.

Обещаешь? У тебя хватит сил? Не отступишь? Не повернешь вспять, сказав: «Прекрасно благополучие, женские объятия и слава»?

Что же ты молчишь?

– Очень трудный наказ даешь ты мне, Менегис. Неужто нельзя немного облегчить долг человека?

– Можно, но не для тебя и не для меня. Трех родов бывают души, трех родов бывают молитвы.

Первая: «Я – лук во дланях Твоих, Господи. Напряги меня, дабы избегнуть мне гниения!»

Вторая: «Не напрягай меня сверх возможного, Господи, дабы не сломать меня!»

Третья: «Напряги меня сверх возможного, и пусть я сломаюсь!»

Выбирай!

Я проснулся. Колокола Сан Томе звонили по соседству к заутрене. Светало. На улице послышались крики, женские каблучки застучали по мостовой, хрипло закричал во дворе петушок. Толедо просыпался. Сон еще висел у меня на ресницах, я все еще слышал последнее безжалостное слово, повергшее меня в ужас и вырвавшее со сна, – «Выбирай!»

Праотец мой возлюбленный! Сколько времени прошло с той ночи, когда я уснул в Толедо, а ты почувствовал, что здесь появился критянин, поднялся из могилы своей, стал