Громила - Нил Шустерман

— Не надо...

— Пожалуйста... — сказала я. — Разреши мне посмотреть.

— Тебе не понравится то, что ты увидишь.

— Ты доверяешь мне? — спросила я и заглянула ему в глаза.

В них отражалось царящее в его душе смятение. Желание скрыть ужасную тайну боролось со столь же страстным желанием выпустить её на свободу.

Он повернулся ко мне спиной, и я подумала: ну вот, он уходит... Но он стоял, не двигаясь, твёрдо упершись ногами в гладкое дно бассейна. Затем он сказал, не оборачиваясь:

— Ладно. Можешь посмотреть, если хочешь.

Я медленно, аккуратно приподняла его футболку — словно занавес, за которым глазу открылось чудовищное, невыносимое зрелище.

Его спина напоминала поле битвы.

Старые, побледневшие шрамы, а на них наслаиваются свежие синяки и кровоподтёки. Помню, я где-то читала, как в старину наказывали матросов — их протаскивали под килем, с одного борта на другой, по обросшему острыми ракушками днищу[10]. Спина Брюстера выглядела так, будто его подвергли этому наказанию. Причём не один, а множество раз. И не только спина — то же самое было и на животе, и на груди; а когда я стянула с него футболку, то увидела, что и руки носят те же отметины. Под водой я не могла как следует разглядеть его ноги, но наверняка на них — та же картина. Когда он входил в воду, я ничего не заметила, ну, да я ведь особенно и не присматривалась.

Я редко когда испытываю настоящую ненависть к кому бы то ни было, но тут я возненавидела того, кто нанёс Брю все эти раны, горящие на его теле, словно грозные огненные письмена.

— Кто это сделал?!

— Никто.

Так и знала, что он скажет именно это!

— Ты должен обо всём рассказать! Полиции, социальной службе — всё равно, кому-нибудь! Это твой дядя?

— Нет! Говорю же тебе — никто!

— Если ты не пойдёшь в полицию, это сделаю я!

Он в ярости обернулся ко мне.

— Ты сказала, что я могу тебе доверять!

— Но ты же врёшь! Я тоже должна доверять тебе, а ты врёшь! Потому что такие вещи не возникают сами по себе из ниоткуда!

— Ты так в этом уверена?!

Я глубоко вдохнула и стиснула зубы. Очень не хотелось, чтобы хоть капля гнева, который клокотал во мне сейчас, выплеснулась на него.

— Если твой дядя избивает тебя, это будет продолжаться до бесконечности. Ты должен что-то сделать!

Он не ответил мне напрямую. Вместо этого он обратился к Коди, стоящему по грудь в воде в нескольких ярдах от нас:

— Коди, дядя Хойт бьёт меня?

На мордашке Коди появилось испуганное выражение. Его глаза метнулись к Брю, потом ко мне, потом снова к Брю.

— Всё в порядке, — успокоил его старший брат. — Скажи ей правду.

Коди повернулся ко мне и потряс головой.

— Не, дядя Хойт боится Брюстера.

— Он хоть когда-нибудь ударил меня, хоть один раз? — допытывался Брю.

И снова Коди потряс головой.

— Не-а. Никогда.

Брю обратился ко мне:

— Вот видишь.

Хотя я никак не могла в это поверить, но глаза Брюстера не лгали. Он говорил правду. Значит, надо искать другое объяснение. И это другое объяснение было такого свойства, что мне о нём даже думать не хотелось. И всё же я решилась:

— Но тогда... ты сделал это сам?

— Нет, — ответил он. — Ничего такого.

Ф-фу, какое облегчение. Однако ответа-то я так и не получила!

— Тогда кто?!

Он взглянул на братишку, потом обвёл глазами бассейн, как будто остерегался чужих ушей. Но кроме нас троих здесь больше никого не было.

Наконец он посмотрел мне в глаза долгим взглядом и пожал плечами, как ни в чём не бывало.

— Просто у меня такой организм, — проговорил он. — Очень легко возникают синяки и ссадины, и кожа слишком тонкая. Вот и всё. Прости, если разочаровал. Я такой, какой есть.

Я подождала, не добавит ли он ещё что-нибудь, но он замолчал. Знаю — есть люди с низким содержанием железа в крови, у них легко образуются кровоподтёки на теле, однако что-то в этом объяснении было не то... Не могла я этому поверить!

— Ты хочешь сказать... у тебя что-то вроде анемии?

Он кивнул. Этот простой жест был полон безмерной печали.

— Да, что-то вроде.