С волками жить - Стивен Райт

– Ты что это за херню мелешь?

– Убить тебя.

Он гавкнул.

– О как? И кто же эти твои друзья? Поцелуйчик? Рентгенок? Прибамбас? Или кто-то из других гномов? Жуть.

– Я многих знаю.

– Ага, ну погоди-ка, вот ты и попалась. Тот пидарок, этот Рейс, или как он там сейчас себя зовет? Рейс – ну и херня же, бля.

– Его зовут Рис.

– Без разницы. Ссыкло это с канцелярским ножиком. Валяй дальше, не умолкай. Мне нравится, как у тебя рот шевелится, когда ты говоришь об убийстве. Поговори мне еще. Пришить, угондошить, чпокнуть.

– Я пошла отсюда. – Она сделала движение, как бы поднимаясь, но он снова толкнул ее на спину.

– Я с этим еще не закончил. – Он удерживал ее, осклабившись поверх, обыскивая пещеры ее глаз, нет ли в них необъяснимых силуэтов.

– У Риса никакого ножа не было, там даже не было самого Риса, чтоб ты понимал.

– Я достаточно понимаю, чтоб распознать кусок острого металла, когда его суют мне под нос.

– То был пацан в белых трениках, я его никогда раньше не видела. И никого не поранило, так чего ты все время ноешь?

– Кто был бандюган в кожаной кепке?

– Никто. Я уже тебе это сказала. Господи, какой ты…

– Если б Прибамбас меж нами не влез…

– Ничего, вот что там, совершенно ничего. Господи, какой же ты параноик.

– Осторожный, чувырла, я осторожный.

– Так параноишь под старость, что ни хуя уже не помнишь.

Но он ее больше и не слушал; у него в зубах была трубка, и он сосал черенок, как утопающий. Сквозь окутавший дым на ней несдвигаемо остановился один безразличный глаз, какую бы позу ни приняла она, какое предательство ее лицо б ни явило. Он выгнул бровь и произнес:

– Надевай форму.

– Ох нет, прошу тебя.

– Давай, детка, папочке нужна нянечка. Очень.

– О как? Ну так и мне тоже. Меня кто нянчить будет?

– Ой, ну пожалуйста, пожалуйста, так больно. – Он катался, стиснув руки между ног непристойной пародией боли.

Она подошла к чулану, порылась в куче одежды.

– Я это делаю, – бормотала она. – Я по правде это делаю. – Она вступила в мятое белое платье, повозилась с пуговицами.

– Нет, идиотка, не тут, черт. В ванной. Потом войдешь уже одетая. Как на обходе, помнишь?

– Есусе, блядь, Христе.

Он принял образцовую позу пациента. Сомкнул веки и наблюдал у себя внутри за тонким лучом лазерной энергии, что, как указка, обследовал его нутро, приостанавливаясь высветить господствующие органы, каждый в свою очередь играл собственную отдельную песню. Когда рубиновая палочка коснулась заскорузлой поверхности его сердца, глаза самопроизвольно раскрылись – и над ним стояла Мисс Ангельский Тортик, дежурная нянечка, и с состраданием взирала на него. Голова его приподнялась с подушки.

– Стетоскоп, – закричал он. – Неужели ты забыла этот долбаный стетоскоп?!

– Извини, – бормоча, она вышла.

Мгновение спустя, экипированная, как должно, вернулась.

– Итак, Мистер Компакт, на что жалуетесь? – Он показал. – Ох какая гадкая опухоль. Болит?

Он кивнул.

– Ну, сейчас посмотрим, что можно сделать, чтобы уменьшить опухоль и облегчить боль.

Она помнила, чем все закончилось после того, как умолила его наконец прекратить, и помнила, как сорвала с себя эту ненавистную форму, и все это было до сейчас и чуда потолка в трещинах, которое она обостренно созерцала за часом час, он тлел, напряженность его освещения наверняка, однако неощутимо увеличивалась под ее присмотром, она воображала, как некая усохшая старая рука регулирует спрятанный реостат, а потом – вдруг – осознала значение этого чарующего явления.

– Это сегодня или вчера? – спросила она.

– А теперь ты что за хрень несешь?

– Дни. Дни наших жизней.

– Ни капли смысла. Вообще. На самом деле в тебе ни понюшки смысла не было с тех пор, как я тебя встретил.

– Ага, ну – валяй, покажи тебе грязь – ты и захрюкаешь. Какое тебе дело?

– Мне беседовать нравится, знаешь. Я наслаждаюсь доброй беседой. Но мне в ответ должно поступать такое, что я могу понять.

– По зубам.

– Еще б. – Он скатился с матраса и на пол, где принялся выполнять череду отжиманий с выгнутой спиной. – Думал тут, – сопел он, – раздобыть себе… парочку… хороших… наручников.

Она отвернулась, лицом к окнам, к наступающему свету.

– Сама себе не верю, – объявила она отвердевавшему дню. – Сколько времени я провела в этом доме с тобой. В темноте. – Для нее время было памятью о вылепленном ощущении, а у этого, самого недавнего, периода ее жизни, казалось, никакой формы и нет, если не считать стержня из хрома, на котором только что скакала.

– Ты меня любишь.

– Правда? – Она слышала, как он возится с пластиковыми пакетами.

– Правда.

Из-за ее плеча на него уставилась пара больших карих радужек.

– Но кто ты такой?

– Я Мис-тер Ком-пакт, – пропел он, – нижай-шие це-ны, крупней-ший ка-та-лог…

Мелодия напоминала ту, какую она уже слышала, значит, это была та мелодия. Она сидела в поле клевера под сенью дерева с лохматой корой, гнедая кобыла жевала горсть каликов, разбросанную среди одуванчиков, легкий ветерок ерошил солнечную травку, ясное небо – мягкое, как фетр. Она предполагала, что здесь есть и облезлый красный амбар с приклеенным к стене рекламным плакатом, на котором краснокожий жует табак, а на телефонном проводе уселись в ряд дрозды и тут же белый штакетник: все, что жило в песенке. Ложные воспоминания. Клево.

– Так у кого ты вообще эту песенку спер?

– В каком это смысле? Я ее сам сочинил. Это дань Бенни.

– Ой. – Конец обсуждения. Пятилетний сынишка, изувеченный до смерти соседским доберманом. Единственная история в жизни Мистера Компакта, которую она знала во всех уместных подробностях. Компенсационные деньги от иска стали первым платежом за бизнес. Жена – Силиа – целый год плакала. Поэтому они родили еще ребеночка. И еще одного. Она все равно плакала. Уаа-уаа, за что мне? Почему мы? Мистер Компакт был вообще без понятия. Но вот это уж он-то знал: деньги – святое, они освящены кровью его чресл, поэтому бизнес, разумеется, пойдет в гору, и каждый покупатель, уходящий из лавки с компакт-диском в руке, уносил или уносила домой живую частицу Бенни.

– Ты сегодня пойдешь? – спросила она.

– Ага, ага. Минутку.

– Я даже не знаю, какой сегодня день недели. – Она с тоской взирала на экран. – Без телевидения нет времени.