Журавль в клетке - Наталия Терентьева

В сумке лежали веревки, кое-какая одежда, обрез, пачка обдирных хлебцев и косметичка, из которой очень трогательно торчали бутылочки пустырника и «Белого Кензо», явно предназначавшиеся мне. Маша была во мне уверена, надеялась, что я всячески поддержу ее в этом предприятии, и при этом буду душиться и хвататься за сердце… Я по-прежнему держала в руке столярно-слесарный инструмент, названия которого никогда точно не знала, скорее всего стамеску или зубило. В жизни ни я, ни Маша не пользовались им дома. Я покрутила инструмент в руках и поинтересовалась:

– А это зачем?

Маша, уже стоявшая в дверях, пояснила:

– На всякий случай, мам. Хватит, вставай, все равно идти придется.

– Что значит «все равно»? Гм… А как ты поняла, интересно?

– А ты в зеркало несколько раз поглядывала, пока я тебе рассказывала. Пошли-пошли, ты отлично выглядишь.

Я кивнула:

– Ага, на все свои сто лет. Ты думаешь, меня это волнует?

– Думаю, что да, – улыбнулась Машка. – Раз ты так его когда-то любила, то сейчас, конечно, тебе важно, чтобы он увидел, что ты вовсе не старая калоша. Но он же наверняка смотрит твои передачи! Так что не переживай.

Мы вышли в сад. У крыльца флигеля, где сидел сейчас Соломатько, я придержала Машу за локоть:

– Ты знаешь, а я и правда волнуюсь. Но не из-за внешности – это все глупости. Просто я много лет представляла себе этот момент. Как я подведу тебя к нему и скажу: «Познакомься, дочка, вот это твой биологический отец».

– А все вышло по-другому, да, мам? Ничего, так даже интересней.

– Давай, может, покормим его, а, Машунь?

– Покормим. Послезавтра.

Я порадовалась, что провозглашенный бессердечной Машей трехдневный срок голодания немного сократился, и собралась уходить обратно.

– Ма-ам! – она укоризненно покачала головой и потянула меня за рукав. – Ну хотя бы посмотри на него.

– Да, да, конечно, – я сделала два шага к двери и снова остановилась. – Только… вот что я хотела у тебя сначала спросить… А деньги-то как, по-твоему, мы будем получать… то есть… Их, что, прямо сюда привезут?

– Ну зачем же! На Ярославский вокзал, в ячейку восемнадцать-сорок два.

– Машенька, ты моя глупая девочка… – я прижала к себе ее стриженную головку с трогательно ровным пробором, который она делала каждое утро, вопреки моде. – Ячейка восемнадцать-сорок два… И милиция со всех сторон в засаде, да?

Нет, – ответила мне Машенька. – Я все продумала. Точнее, я видела это в каком-то фильме, только там они не додумали. Я оденусь уборщицей, а ты туристкой. Ячейка находится в нижнем ряду, а ты будешь класть чемодан в верхний, над ней. А я как раз в это время отвлеку все засады. Сейчас расскажу – как, будешь очень смеяться. Я специально бабушкины панталоны взяла – помнишь, такие утепленные, которые она у нас хранит на случай внезапных холодов…

Я с энтузиазмом засмеялась:

– Отличная идея! Я тоже кое-что могу подсказать. Пойдем только в дом, что-то к ночи совсем заморозило.

– Мам… – Маша выразительно посмотрела на меня и поцеловала в действительно подмерзший нос. – Хватит трусить, все равно ведь придется познакомиться… ну то есть… повидаться. Чего ты боишься-то? Ты такая красавица сегодня…

– Хорошо, хорошо… – Мне стало совсем стыдно. Что это я на самом деле… – Кстати, а что мне ему сказать? Я имею в виду, кем представиться? – Я совсем запуталась, а Маша рассмеялась:

– Мам, это ведь он меня не знает, а тебя-то уж точно вспомнит! – Она посмотрела на меня и вздохнула. – Ну ладно! Давай я тебе еще расскажу про ячейки, а потом прорепетируем, как ты будешь с ним разговаривать. Идет?

– Идет, – обрадовалась я. – Только, может, пойдем на веранду, чайку горячего выпьем, а? Все как следует обсудим…

– Егоровна! Хватит там шептаться, заходи уже! – Мужской голос раздался где-то совсем близко.

Маша вздрогнула, а я закашлялась. Маша постучала меня по спине, приобняв, а потом тихо спросила:

– Это он кому, мам?

– Это он мне… – Мне стало очень жарко и душно, и как-то плохо в голове, тесно и горячо… Но я изо всех сил старалась, чтобы Маша ничего не почувствовала.

– Но ты же не Егоровна, а Евгеньевна… – Она с недоумением смотрела на меня, и мне пришлось объяснить:

– Просто он так меня звал – в шутку, в молодости.

– Егоровна! Все равно я выгляжу хуже, не тушуйся, заходи! Я как раз перехожу к селедочке. Хлопнешь водки со мной, за свидание. Резко дверь не открывай, а то я тут стою, подслушиваю.

Мы переглянулись с Машей, потом она взялась за мой локоть и подтолкнула меня вперед, прошептав в самое ухо:

– Иди первая, а то теперь и мне что-то страшновато.

Я кивнула и повернула ключ.

Соломатько уже отошел от дверей и сидел теперь на полу, прислонившись к большому низкому креслу, покрытому светлой шкурой.

– Ну проходи, проходи, давненько не видались, Светлана свет Егоровна…

Я видела, что легкий тон давался ему с трудом. Я видела, что Соломатько располнел. Я видела, что он по-прежнему хорош. Я видела, что передо мной сидит и улыбается через силу давно забытый и похороненный, не раз проклятый и непрошенный, живой, противный, наглый Соломатько.

– Ну а ты, стало быть, моя дочка Машенька. Да, Машенька? Что же ты мне сразу не сказала, еще там, в офисе? Чуть было под монастырь не подвела… Ты представляешь себе, Егоровна, – чуть было не влюбился в собственную дочь! Да только вот что-то все мешало и мешало, никак не мог понять – что. А теперь ясно. Я еще думал как-то, глядя на нее… Представляешь, Машенька, ты у меня сидела в кабинете, переводила что-то, а я смотрел на тебя и думал: «Ну не Нарцисс ли я настоящий? У девчонки же тип лица, совершенно как у меня: лоб, брови, нос, рот, подбородок, ножки…» Гм… прости, дочка, прости, Егоровна… но ляжечки у Машеньки и вправду семейные – кругленькие наверху, такие смешные и коленочки ровненькие, мои коленочки…