Мэри Мари - Элинор Портер

следует сразу понять, что нас не интересует ни автомобиль твоего дедушки, ни его дом, ни что-либо, принадлежащее ему. (Я почувствовала себя так, как будто слушаю проповедь в церкви.) И чем меньше ты будешь говорить о своей жизни в Бостоне, тем лучше будет для всех. Как я уже говорила, это никого не интересует. К тому же мне кажется, что в отцовском доме дурно вспоминать о том, что ты делала в другом. Ситуация и без того достаточно плачевна, и не стоит делать ее совершенно невыносимой. Ты поняла, Мэри?

– Да, тетя Джейн, – очень вежливо ответила Мэри, но будьте уверены, что Мари просто кипела от злости.

Невыносимой, подумать только!

Во время оставшегося пути до дома мы не проронили ни слова. Тетя Джейн молчала, а я после такой отповеди не собиралась заводить разговор. В тишине мы доехали до дома. Все выглядело привычно, только на кухне появилась новая служанка, а няни Сары не было. Отца тоже. Как я и предполагала, виной тому была звезда, точнее луна, а именно лунное затмение. Он уехал куда-то на запад, где его было лучше видно.

Отец вернется только на следующей неделе, он требовал, чтобы я приехала в первый же день тех шести месяцев, что были отведены ему, а сам не удосужился этого сделать. Когда я думаю об этом, то просто схожу с ума – от праведного гнева, само собой, – потому что не могу не думать, как бедная мама обрадовалась бы этим дополнительным дням.

Тетя Джейн сказала, что мне отвели мою старую комнату, поэтому как только мы зашли в дом и я сняла шляпку и пальто, то сразу же туда поднялась. Когда принесли чемодан, я не торопясь разложила вещи. Мне ни капельки не хотелось снова спускаться к тете Джейн. Если честно, то я даже немного поплакала. Мамина комната была напротив и выглядела такой пустой. Эта встреча с родными разительно отличалась от той, что случилась в Бостоне полгода назад.

Наконец мне пришлось спуститься к обеду – то есть к ужину, – и, кстати, тут я опять сделала промах. Я вслух назвала его обедом и даже не думала, что не права, пока не увидела лицо тети Джейн.

– Ужин подадут прямо сейчас, – сказала она ледяным тоном, – и запомни, Мэри, что в Андерсонвилле обедают в полдень, а не в шесть часов вечера.

– Да, тетя Джейн, – вежливо ответила Мэри (я не буду говорить, что сказала Мари).

Вечером, кроме чтения, мы ничем не занимались, поэтому легли спать в девять часов. Я хотела забежать к Кэрри Хейвуд, но тетя Джейн сказала, что могу это сделать утром. (Интересно, почему молодые люди никогда не могут сделать что-то, когда им этого хочется, а всегда должны ждать до утра, или ночи, или полудня, или какого-то другого времени?!)

Утром я пошла в школу, подгадала, чтобы попасть туда на перемене, и увидела всех девочек, кроме той, что болела, и другой, что была в отъезде. Мы прекрасно провели время, только все говорили одновременно, поэтому я не поняла, о чем шла речь. Кажется, они были рады меня видеть. Я это знаю. Может быть, я продолжу учебу на следующей неделе. Тетя Джейн сказала, что, по ее мнению, это обязательно, ведь сейчас только первое мая. Она собирается поговорить об этом с отцом, когда он приедет на следующей неделе.

Еще она хотела поговорить с ним о моей одежде, но потом решила заняться этим сама и не беспокоить его. Как я и предполагала, ей не нравятся мои платья. Сегодня утром я убедилась в этом. Она зашла ко мне в комнату и попросила показать мои вещи. Боже мой! Как же мне не хотелось этого делать! Мари сказала, что не будет их показывать, но Мэри послушно подошла к шкафу и принялась доставать одно платье за другим.

Тетя Джейн перебирала их кончиками пальцев, вздыхала и качала головой. Закончив осмотр, она снова покачала головой и сказала, что в Андерсонвилле такое не носят, что платья слишком экстравагантны и замысловаты для молодой девушки и она немедленно закажет портнихе несколько приличных нарядов из синей и коричневой саржи!

Синяя и коричневая саржа, подумать только! Но, впрочем, что толку возмущаться? Я же теперь Мэри. Я все время забываю об этом; хотя не понимаю, как это возможно, когда рядом тетя Джейн.

Кстати, сегодня утром произошло кое-что забавное. Речь зашла о Бостоне, и тетя Джейн задала мне вопрос, потом другой, затем еще один и все время заставляла меня говорить, пока я не поняла, что уже полчаса рассказываю о дедушке Десмонде, тете Хэтти, маме, доме, о том, что мы делали, и о многом другом. Всего два дня назад она говорила, что ее не интересуют ни дедушка Десмонд, ни его дом, ни его дочь!

Смешная она, тетя Джейн.

* * *

Неделю спустя

Приехал отец. Это случилось вчера. Я не знала об этом, поэтому бегом спустилась по лестнице, слегка подпрыгнув на последней ступеньке, и увидела его прямо перед собой. Думаю, он был удивлен не меньше меня. Во всяком случае, он так себя вел: застыл на месте и, то краснея, то бледнея, смотрел на меня.

– Ты?! – воскликнул он, а потом, кажется, все вспомнил. – Ах да, конечно. Ты же должна быть здесь. Как дела, Мэри?

Он подошел и протянул руку, и я подумала, что на этом все и закончится, но, немного поколебавшись – это было довольно забавно, – он наклонился и поцеловал меня в лоб. Затем отец повернулся и быстрыми шагами направился в библиотеку; больше я его не видела до самого обеда, когда он снова спросил: «Как у тебя дела, Мэри?»

А затем, кажется, снова забыл обо мне. По крайней мере, он больше ничего не говорил. Три или четыре раза, поднимая глаза, я обнаруживала, что он смотрит на меня, но он тут же отводил глаза, прочищал горло и начинал есть или разговаривать с тетей Джейн.

После обеда – то есть ужина – отец отправился в обсерваторию, как и всегда. Тетя Джейн сказала, что у нее болит голова и она собирается спать. Я сказала, что, пожалуй, загляну к Кэрри Хейвуд, но тетя Джейн возразила, что я еще слишком мала, чтобы бегать по ночам в темноте. По ночам! А ведь было всего семь часов вечера, и даже не стемнело. Но, конечно, я не смогла пойти.

Тетя Джейн ушла наверх, и я осталась одна. Мне ни капельки не хотелось читать; к тому